Сын не приехал на похороны матери, сославшись на занятость, а через год вернулся за квартирой. Тогда ему показали одно фото.

Степан Степаныч подошёл и спросил, будет ли Максим. Я ответил: «Нет». Старый механик посмотрел на меня, затем на автобус и больше ничего не уточнял. Он переговорил с остальными, а когда пришло время выносить гроб, молча занял место, предназначавшееся сыну.

На кладбище собралось больше ста человек. Пришли почти все, кто работал на автобазе, даже уволившиеся после её закрытия в 2012 году. Люди вспоминали, как Оксана помогла Кравчуку добиться места в больнице, вернула в семью жену Олега Савченко и восемь лет вела кассу взаимопомощи.

За день четверо спросили меня, где Максим. Я каждый раз отвечал одинаково: «Не смог». Повторять это вслух оказалось тяжелее, чем читать сообщение. С каждым новым объяснением собственный голос казался всё более чужим.

Люди не осуждали сына при мне и не требовали подробностей. Они обнимали меня, говорили об Оксане и отходили. Но в каждой короткой паузе после моего ответа слышалось одно и то же недоумение. Рядом стояли бывшие коллеги, приехавшие спустя годы после закрытия предприятия, а человека, которого мы вырастили, среди них не было.

Ира держалась до конца церемонии. Только возле машины она вцепилась в дверцу и заплакала. Сквозь слёзы дочь повторяла: «Пап, он ведь даже не спросил, как она умирала».

Людмила Андреевна присутствовала на похоронах и пришла на поминки. Около девяти вечера гости разошлись, а Ира осталась мыть посуду. Я попросил нотариуса задержаться и усадил её в комнате, где вдоль стены ещё стояли принесённые для поминок стулья.

Я сказал, что хочу немедленно подарить свою половину квартиры Ире. Людмила Андреевна сняла очки и напомнила: сегодня я похоронил жену, поэтому худшего дня для имущественного решения не найти…