Сын тайно женился и сообщил мне об этом уже после свадьбы. Я спокойно поздравила его, а затем приняла одно решение.

Марьяна медленно повернулась ко мне.

— Оксана Васильевна, жильё действительно ваше?

— Только моё. Я купила его на деньги, заработанные собственными руками. Ни муж, ни сын, ни кто-либо другой мне не помогал. Сорок лет я убирала по несколько домов в день, обходилась без отпусков и красивой жизни, понемногу складывала средства. Здесь нет ни одного оплаченного Богданом метра.

Я произносила это не ради похвалы и не хотела унизить сына перечнем своих заслуг. Просто после многолетнего молчания требовалось вернуть вещам настоящие названия. Мой труд был трудом, а не естественным фоном его жизни. Квартира была покупкой, за которую расплачивалась я, а не семейным призом, автоматически переходящим взрослому ребёнку.

Я видела, как в сознании невестки поспешно менялась вся картина. Ещё недавно она возвращалась сюда хозяйкой: представляла свои флаконы на полке, платья в шкафу, новую кровать, выбранные шторы. Пожилая мать мужа должна была тихо исчезнуть в дальнем помещении и иногда возникать лишь затем, чтобы приготовить еду или прибраться. Теперь выяснилось, что Марьяна не может законно сделать даже шаг за мой порог.

— Он говорил, будто содержит вас, — тихо призналась она.

Я не засмеялась, хотя ложь была почти нелепой.

— Богдан не содержал меня ни одного дня. Сначала я обеспечивала его учёбу. Когда он начал зарабатывать, большую часть тратил на себя. Последние годы жил здесь как человек, для которого чистота, ужин и оплаченные расходы возникают сами собой.

Марьяна посмотрела на коробки.

Ещё недавно она, вероятно, считала мои простые вещи признаком полной зависимости. Теперь аккуратно упакованный багаж мужа говорил о другом: пожилая уборщица сумела за несколько дней освободить комнату, проверить права, защитить вход и отказать чужой доставке, тогда как её успешный супруг не подготовил для семьи ничего, кроме лжи.

— В них все его вещи, — пояснила я. — Упакованы бережно, ничего не потеряно и не испорчено.

Богдан словно очнулся и попытался вернуть прежнюю уверенность.

— Всё это неважно. Даже если формально собственница ты, я остаюсь твоим сыном. Нельзя просто выбросить меня из дома.

— Можно. Именно это сейчас происходит.

Его голос сорвался. Он напомнил, что они с Марьяной только создали семью, уже потратились на поездку и мебель, строили планы. Обвинял меня в том, что из-за одной обиды я разрушаю им начало совместной жизни.

— Вы сами возвели все планы на чужой собственности, даже не спросив разрешения, — ответила я. — Я ничего у вас не отнимаю.

Каблук Марьяны резко стукнул по плитке, когда она развернулась к мужу.

— Ты уверял, что вопрос решён. Мне оставалось выбрать мебель и занавески. Ты говорил, мать согласилась.

— Я был уверен, что согласится.

— На каком основании? Потому что пожилая женщина покорно уйдёт в кладовую и станет подавать нам чай?

Он промолчал. В ту минуту они уже не выглядели молодожёнами, вернувшимися из путешествия. На площадке стояли два человека, которых ненадолго объединила одна выгодная фантазия. Теперь эта фантазия треснула, и вместе с ней расходились их интересы.

Их объединяла уверенность, что уступать придётся мне. Пока цена удобной жизни перекладывалась на пожилую женщину, между супругами не возникало спора. Как только выяснилось, что платить, снимать жильё и отвечать за заказы предстоит им самим, прежнее согласие исчезло. Богдан пытался удержать и жену, и квартиру, но предложить ему было нечего.

Богдан сменил тактику. Допустил, что мог неправильно понять давние бумаги, но просил не превращать родного сына во врага. Предлагал войти, сесть и по-человечески найти компромисс.

— Ты уже предложил мне свой компромисс: клетушку рядом с кухней.

— Хватит придираться к словам.

— Это был не случайный оборот речи, а ваш готовый план.

Марьяна сняла очки с головы и стиснула их в руке.

— Ты и правда собирался поселить мать там?

— Временно.

— Временно для кого? Для неё? Или только пока мы не устроимся?

— Перестань, пожалуйста.

— Это ты перестань врать.

В её голосе уже не было желания защитить мужа. Злость исходила от человека, который понял, что использовали и его. Я продолжала удерживать дверь одной рукой, другой опиралась на косяк и стояла прямо. Главного они пока не увидели.

Сын провёл ладонью по волосам. Теперь он признавал, что молодые могли поторопиться, но называл мою реакцию чрезмерной. Зачем было менять замок и выставлять коробки? Разве нельзя дождаться их возвращения и спокойно поговорить?

— Я поговорила, — ответила я. — С нотариусом.

Богдан застыл.

— С кем?

— С человеком, который оформлял покупку. Он подтвердил: кроме моего разрешения, у тебя не было никаких оснований здесь жить.

Страх снова прошёл по его лицу. До последнего сын надеялся, что я ничего не проверю, испугаюсь старых формулировок и начну сомневаться в собственной памяти.

Наверное, поэтому в голосовом сообщении он так заботливо упомянул таблетки и мою мнимую путаницу. Если повторять человеку, что он стар, рассеян и нуждается в руководстве, однажды тот может поверить. Богдан рассчитывал именно на это. Но вместо сомнений я принесла к двери выписки, справки и слова специалиста.

— Ты ходила на меня жаловаться? — обиженно спросил он.

— Я выясняла правду. Это совсем другое.

Марьяна сделала едва заметный шаг в сторону, увеличивая расстояние между собой и мужем.

— Ты лгал мне с самого начала.

— Я не лгал. Рассчитывал уладить ситуацию.

— За чей счёт? За счёт твоей матери?

Дальше откладывать не имело смысла. Не выпуская створку, я потянулась к тумбе в прихожей, куда заранее поставила коричневую сумку. В ней лежали официальные документы и найденная за ящиком синяя папка. Богдан проследил за моей рукой, и в его глазах вспыхнула уже не тревога, а открытая паника…