Сюрприз в заброшенной лесной избе, заставивший женщину преклонить колени
Она взяла кружку, просто взяла в руки, не наливала ничего, а просто крепко держала.
Керамика была очень холодной. «Мне было стыдно, — сказала она. — Я совсем не умею просить прощения».
Чайник начал тихонько шипеть, предупреждая, что скоро закипит. Павел внимательно смотрел на мать. Смотрел долго, и в этом взгляде было что-то такое, что она не стала пытаться расшифровать.
«Умеешь, — сказал он наконец. — Вот прямо сейчас у тебя получается». Агафья поставила пустую кружку обратно на стол.
Смотрела в нее так, как будто там было спрятано что-то важное. Ничего там не было, просто пустая посуда. Чайник громко закипел и выключился сам.
Степаныч приехал ровно через сорок минут. Это было очень быстро для его возраста и разбитой грунтовой дороги. С ним был Сергеич, деревенский фельдшер: маленький, плотный, в куртке, застегнутой криво на одну пуговицу, явно одевавшийся в темноте.
Он вошел и посмотрел на Павла профессиональным взглядом. Таким взглядом, который говорит все понятно еще до того, как врач открывает рот, а затем присел рядом. Осмотрел пулевую рану молча.
Пощупал ткани вокруг. Поднял серьезный взгляд. «Срочно в больницу, — сказал он. — Пулю надо достать сегодня».
«Лучше завтра», — слабо возразил Павел. «Нет, именно сегодня», — твердо сказала Агафья. Они произнесли это почти одновременно, каждый свое, и оба тут же замолчали.
Павел снова посмотрел на мать. Что-то взвесил внутри себя: Агафья видела, как он это делает, глаза уходят чуть в сторону, пальцы слегка сжимаются. Потом он согласно кивнул.
Степаныч и Сергеич бережно взяли его под руки. Они сделали это с той слаженностью, которая бывает у людей, давно привыкших делать трудное дело без лишних разговоров. Агафья потянулась за курткой на крючке у входной двери.
Она не думала об этом, рука нашла вещь сама. Просто взяла и надела. Как будто иначе и быть не могло в этой ситуации.
Степаныч вел машину очень осторожно, аккуратно объезжая ямы, которые на этой дороге были примерно через каждые два метра. За окном сильно серело. Рассвет разворачивался медленно, без спешки, как человек, которому абсолютно некуда торопиться.
Павел сидел на заднем сиденье рядом с Агафьей. Он вытянул больную ногу, насколько ему позволяло тесное пространство. Степаныч неотрывно смотрел на дорогу.
Все трое молчали. Под колесами похрустывало: землю основательно подморозило за ночь. «Федор просто так не уйдет», — сказал Павел негромко, глядя в боковое окно.
«Он очень злопамятный. И всегда таким был». «Я знаю, — спокойно ответила Агафья. — Я позвоню инспектору, как только приедем».
Она добавила это таким тоном, что вопросов больше не возникало ни у Павла, ни у Степаныча. Водитель никак не отреагировал, только чуть крепче взялся за руль на очередной выбоине. За окном поплыли первые поля, серые, с остатками подмерзшей травы.
Деревья наконец-то кончились. Началось открытое пространство, и небо над ним оказалось неожиданно светлым. Оно было не дневным, но уже точно не ночным.
Первый снег лежал в глубоких колеях и не таял. В больнице Агафья позвонила офицеру полиции сразу, пока Павла увозили на каталке в операционную. Говорила коротко, предельно точно: какая лощина, какая просека, сколько капканов и чья метка стоит на дужке.
Инспектор внимательно слушал, и она слышала, как он быстро пишет. Ровно через два часа он перезвонил ей сам. Федора взяли у выезда из района: он стоял у сломанной машины и не ехал никуда.
Нога у него была подвернута: жаловался, что застрял в болоте. Сам не мог сесть за руль. Костя сдал его раньше, чем офицер успел задать ему второй вопрос.
«Нервный попался человек, — сказал инспектор с профессиональной сухостью. — Такие долго не держатся». Агафья молча выслушала отчет.
Поблагодарила его за работу. Убрала телефон в карман куртки и толкнула белую дверь палаты. «Все в порядке», — сказала она.
Павел лежал на жесткой казенной кровати с белой подушкой. Подушка была ему явно мала, голова почти свешивалась с края. Операция прошла под местной анестезией, пулю успешно достали.
Он смотрел в белый потолок с видом человека, который счастлив просто лежать горизонтально и ни о чем не думать. «Ты останешься со мной?»
