Сюрприз в заброшенной лесной избе, заставивший женщину преклонить колени
— спросил он, не меняя взгляда. В голосе не было интонации: ни просьбы, ни безразличия, просто вопрос.
«Насколько врачи тебя здесь держат?» — спросил Агафья, придвигая стул к кровати. «Говорят, что дня на три, — ответил он. — Тогда останусь», — сказала она и села.
Объяснять свое решение она ничего не стала. Да он об этом и не просил. Павел с облегчением закрыл глаза.
Прошла минута, может быть, чуть больше. Агафья сидела тихо, сложив натруженные руки на коленях. В коридоре кто-то быстро прошел, позвякивая ключами — больничный звук, привычный, чужой.
«Мать!» — вдруг позвал Павел, не открывая глаз. «Что сынок?» — мягко отозвалась она. Он помолчал несколько долгих секунд.
В палате было тихо. Слышалось только гудение батареи у окна, ровное и негромкое. «Ничего! — сказал он тихо. — Просто так позвал».
Агафья смотрела на его лицо, расслабленное, уже полусонное. Это было то самое, почти детское лицо, которое она хорошо помнила и которое двадцать два года не давала себе вспоминать. Через минуту его дыхание выровнялось: он уснул.
Она вышла в пустой коридор и села на жесткую скамейку у окна. Рассвет за больничным стеклом был уже настоящим: бледно-розовым, очень холодным. И снег все шел: первый в этом году, мелкий и нерешительный.
Он сыпался так, как будто тоже не был уверен, что сейчас подходящее для него время. Степаныч опустился рядом, без единого слова, просто тихо сел. Достал из глубокого кармана старый термос, отвинтил крышку и налил напиток.
Протянул дымящуюся крышку ей. Агафья с благодарностью взяла. Чай был горячим и очень крепким: таким, каким он бывает, когда заваривают без всяких норм, а просто сыплют заварку от души.
Она держала кружку двумя руками и смотрела на падающий снег за окном. Снег ложился на внешний подоконник снаружи, неторопливо, ровно. Казалось, как будто у него впереди была вся долгая зима.
— Это твой сын? — спросил Степаныч негромко, не оборачиваясь к ней. — Я просто так спрашиваю. — Мой, — с гордостью ответила Агафья.
Больше он ничего у нее не спросил. Они сидели рядом на больничной скамейке и молчали. Каждый думал о своем, но они были рядом, и это было абсолютно правильно.
За окном первый снег все шел и шел. И первый рассвет после такой страшной ночи медленно набирал свою силу над заснеженными крышами. Домашняя скотина совершенно не понимает, что случилось ночью.
Ей все равно: наступило утро, а значит, нужно есть. Агафья насыпала корм чисто механически. Закрыла сарай и внезапно поймала себя на том, что стоит посреди двора и смотрит в землю уже несколько минут.
Она просто стояла в оцепенении. Затем встряхнулась, вошла в дом, собрала свежую еду в сумку и поехала в больницу. Павел сидел на кровати, подушка была подоткнута под спину.
Казенное больничное одеяло было сдвинуто. В руках он держал газету недельной давности, которую, судя по скучающему виду, читал уже второй час. Когда она вошла, он сразу ее отложил.
— Принесла поесть? — спросил он. В этом обыденном вопросе было что-то настолько домашнее, что Агафья на секунду потеряла нить реальности: где она, когда это, что вообще происходит. — Принесла, — ответила она.
— Это хорошо, — сказал он. Вот и весь их разговор. Простой, почти нормальный: как будто она приносила ему еду не первый раз, как будто между ними не было двадцати двух лет звенящей тишины.
Агафья разворачивала судки и бережно их раскладывала. Он с аппетитом ел, а она смотрела в окно на больничный двор. Там одинокая береза роняла последние сухие листья на мокрый асфальт.
— Как там волчонок? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки. — Со своей матерью, — ответила Агафья. — Все как положено в природе.
Он удовлетворенно кивнул и продолжал есть. Вопрос про прошедшие годы он задал неожиданно, в середине первого дня. Она как раз уже собиралась уходить домой.
— Как ты тут жила?
