Сюрприз в заброшенной лесной избе, заставивший женщину преклонить колени
— спросила Агафья.
— Устал, — сказал он просто. — Вот, наконец, пришел. Она чуть помедлила с вопросом.
— Ко мне пришел? — тихо спросила она. Павел внимательно смотрел вперед.
Переступил через упавшую ветку. Провел ладонью по шее, разминая мышцы — жест усталого человека, который думает прежде, чем говорит. — Не знаю, — честно сказал он наконец.
— Просто тянуло сюда. В эти родные места. Агафья медленно кивнула.
Это был честный ответ, честнее, чем любой красиво выдуманный. Она ценила честные ответы, даже когда они были очень неудобными. — Тут бывает холодно зимой, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он без промедления. — В конце концов, я здесь вырос. Впереди между деревьями показались приветливые огни.
Это была деревня. Небо над горизонтом заметно посерело: рассвет еще не пришел, но уже собирался. Темнота стала той особенной предрассветной темнотой, в которой уже угадываются четкие очертания.
Волчица остановилась на мгновение. Она стояла на самом краю леса, там, где деревья рядели и начиналось открытое поле. Смотрела на Агафью.
Потом перевела умный взгляд на Павла. Подержала этот взгляд пару секунд. Потом развернулась и пошла в чащу ровно, без спешки, больше не оглядываясь.
Спасенный волчонок был у нее в зубах. Через несколько бесшумных шагов лесная темнота поглотила их обоих. Агафья и Павел стояли на краю леса и долго смотрели ей вслед.
Они молчали. «Она спасла тебя», — сказала Агафья. Павел медленно покачал головой.
«Она спасла нас обоих», — поправил он мать. Агафья не стала с ним спорить. Они пошли к деревне плечом к плечу: он сильно хромал, она держала темп под него, и спасительные огни впереди становились все ближе.
Знакомая дверь открылась с тем же скрипом, что и три часа назад. Свет зажегся, и уютная комната предстала такой, какой она ее оставила. Травы на полках, тетрадь на столе, кружка с остывшими остатками чая.
Павел осторожно вошел. Остановился прямо посередине комнаты. Медленно оглядел все: деревянные полки, стол, печь.
Он ничего не сказал. Люди, которые долго жили в разных местах, умеют молча читать чужое пространство, и он его читал. Потом он увидел старую фотографию.
Подошел ближе. Взял ее в свои руки. Посмотрел долго на молодого человека, который беспечно смотрел куда-то вправо от объектива.
— Это точно я? — тихо спросил он. — Это ты, — ответила Агафья. — Сколько мне здесь лет?
— Восемнадцать, — сказала она. — Может, девятнадцать, фотографировались тогда летом. Ты уехал через месяц после этого.
Он еще немного посмотрел. Поставил фотографию обратно, очень аккуратно, точно на то же самое место. — Почему оставила ее? — спросил он.
Спрашивал не о фотографии, а о том, что скрывалось за ней. — Не смогла убрать, — честно сказала Агафья. Она стояла у стола и внимательно смотрела на него.
Смотрела на сорокалетнего, полностью седого мужчину с простреленной ногой, которая назавтра потребует врача. Он нашел спинку стула и положил на нее руку. Сел осторожно, бережно, с той аккуратностью, с которой садятся, когда одна часть тела настоятельно просит не делать лишних движений.
За окном ночное небо начинало светлеть. Чайник Агафья поставила на огонь раньше, чем сняла куртку. Руки сделали все сами: нашли ручку, нашли кран, поставили посуду на конфорку.
Многолетняя привычка оказалась сильнее усталости. А усталость в эту долгую ночь была такой, что давила на плечи, как мокрая и тяжелая одежда. Павел сидел у стола, вытянув больную ногу.
Спина его была прямая. Лицо приобрело тот серый цвет, который бывает у людей, когда физические резервы кончились, но держаться еще как-то надо. Он смотрел в деревя столешницу и не говорил ничего.
Под правым глазом у него была свежая ссадина, видимо, откуда-то с болота. Агафья не стала о ней спрашивать. Она взяла телефон и быстро набрала номер Степаныча.
«Срочно нужна машина», — сказала она, когда он наконец взял трубку. Больше ничего объяснять она не стала. Степаныч тоже ничего не спросил.
Это была одна из немногих вещей, за которые она его искренне уважала. Хлеб она резала тем же острым ножом, которым три часа назад разрезала окровавленную куртку в заброшенной избе. Она помыла его, конечно, но нож был тот же, и она это точно знала.
Положила нарезанный ломоть перед Павлом без единого слова. Он взял хлеб. Ел медленно, как едят, когда очень давно не ели, и желудок уже забыл, как это правильно делается.
«Спасибо», — сказал он, не поднимая усталого взгляда. «Ешь», — ответила она и привычно отвернулась к плите. Чайник еще не закипел, когда она внезапно заговорила.
Она не планировала этого. Просто слова вышли, как выходит воздух из форточки, которую очень долго не открывали — сами, без всякого разрешения. «Я знала, — сказала она, — что ты тогда не врал».
Павел медленно поднял отяжелевшую голову. «На второй день уже точно знала», — добавила она, глядя на конфорку под чайником. Синий огонек газа горел очень ровно.
За столом стояла звенящая тишина — такая, в которой слышно, как человек затаил дыхание. «Но так и не позвонила», — произнес наконец Павел. Это был не вопрос.
«Нет», — призналась Агафья. «Почему?»
