Сюрприз в заброшенной лесной избе, заставивший женщину преклонить колени
Открывай», — произнес Федор снаружи ровно, без угрозы, что было хуже любой угрозы. Агафья продолжала молчать.
«Мы видели свежие следы», — продолжил он. «Только хуже будет». Голос Кости за его спиной был нервный, частый: «Может, пусто там?»
«Не пусто, — жестко отрезал Федор. — Свет точно был». Они попробовали толкнуть дверь.
Замка снаружи не было, она была просто прислонена. Дверь начала медленно открываться. Агафья быстро подожгла травяной сверток.
Белый дым пошел сразу — густо, низко, стелясь по полу прямо в открывшийся проем. Белена горит без пламени, почти без запаха, только этот молочный, ленивый дым, который кажется безобидным ровно до тех пор, пока не начинает действовать. Федор дернул дверь на себя и тут же отшатнулся, закашлявшись.
Кашель был влажный, очень злой. «Что за?..» — выдохнул он, и больше ничего разобрать было нельзя. Костя за его спиной пятился уже молча, нервный инстинкт у него сработал раньше слов.
Агафья совершенно не дышала. Она задержала воздух еще тогда, когда поджигала травы: старая привычка из тех времен, когда сама работала с дымными сборами. Теперь у нее было несколько секунд, не больше.
«Вставай, — сказала она Павлу. — Прямо сейчас». Он медленно встал.
Через силу, через невыносимую боль, опираясь на стену, но встал. Лицо белое, как мел на школьной доске, губы плотно сжаты. Но держится.
Агафья подхватила его под руку и почувствовала, как он тяжел. Он был тяжелее, чем она рассчитывала, значительно тяжелее. Она потянула его к задней стене избы.
Волчица уже была именно там. Она скребла острыми когтями по нижней доске, той, что у самого пола, и дерево отзывалось гнилым, мягким звуком. Доска была совсем трухлявая.
Агафья перехватила Павла одной рукой, а другой ногой ударила по доске. Раз. Нога отозвалась острой болью в колене, но она не обратила на это внимания.
Ударила еще раз. Доска треснула посередине и подалась, открыв узкую щель, из которой пахнуло ночью и хвоей. Волчица ушла в эту щель, как вода уходит в песок: просто перестала быть здесь и оказалась там.
Павел пролез следом: боком, на четвереньках, с волчонком спрятанным за пазухой. Сквозь стиснутые зубы вышло что-то короткое и выразительное, когда раненая нога нашла острый край доски. Агафья пролезала самой последней.
Она уже слышала за спиной, как Федор кашляет в избе, откашливается, приходит в себя и начинает соображать. У них была всего минута. Может быть, даже меньше минуты.
Она выпрямилась снаружи и сразу крепко взяла Павла под руку. Фонарь сунула в карман — темнота была надежнее. Волчица уже двигалась вперед, туда, где между деревьями угадывалась низина.
Болото началось раньше, чем через сто метров. Земля под ногой сначала стала мягче, потом влажной, потом начала пружинить и слегка проседать при каждом шаге. Казалось, будто под ней была не почва, а натянутая кожа огромного барабана.
Тропа была очень узкой: в одну ногу, не шире. Агафья шла первой, нащупывала твердое и тянула Павла за собой. Пятьдесят восемь лет, больное колено и человек весом под девяносто килограммов, висящий на правой руке.
Она чувствовала, как поясница начинает гореть уже после первых двадцати шагов. Дыхание сильно сбилось, стало коротким, с болезненным присвистом. Она выровняла его усилием воли и пошла дальше.
Сзади послышались голоса. Федор откашлялся окончательно и нашел дыру в стене: судя по звуку, нашел быстро, буквально сразу. Луч его фонаря качнулся в темноте за деревьями, лизнул стволы берез и пошел ниже, по земле, по их следам.
«Быстрее!» — сказала Агафья, не оборачиваясь назад. «Иду!» — процедил Павел сквозь стиснутые зубы. Голос был ровным, но в нем было то напряжение, с которым держишься, когда очень больно и показывать это нельзя.
Они пошли еще быстрее. Тропа запетляла, уходила резко вправо, а затем снова возвращалась. Волчица двигалась по ней уверенно, не останавливаясь: она знала здесь каждую топкую кочку.
Агафья следила за темным силуэтом впереди и не думала ни о чем, кроме следующего спасительного шага. Нога у Павла подвернулась на середине болота, внезапно, без всякого предупреждения. Та самая, раненая.
Он ушел вбок, с тропы, и Агафья почувствовала, как его вес дернул ее за собой, резко, всем уставшим телом. Она с трудом устояла. Едва-едва.
Колено сильно обожгло, в пояснице что-то коротко вспыхнуло и сразу погасло. Павел лежал на боку, на кочке, не в трясине — повезло, кочка была достаточно твердой. Матерился тихо и очень сосредоточенно.
Агафья нагнулась, взяла его подмышки и изо всех сил потянула. Он был невероятно тяжелый. Очень, очень тяжелый для нее.
Она тянула, упираясь ногами в тропу, чувствуя, как подошвы скользят по мокрому мху. Думала только об одном — встать, встать, встать. И он наконец встал.
«Вижу их!» — радостно крикнул Костя сзади. Голос был слишком близким, ближе, чем должен был быть. Второй сверток она поджигала прямо на ходу, одной рукой, не останавливаясь.
Зажигалка щелкнула дважды, прежде чем искра взяла сухую траву. Горящий комок она бросила назад через плечо, целясь прямо на узкую тропу. Дым лег над болотом, низко, плотным белесым облаком.
Ветер шел с севера, и ядовитое облако поплыло прямо навстречу лучам фонарей. «Глаза!» — истерично взвизгнул Костя. «Глаза, мои глаза!»
Шаги за спиной резко остановились. Федор выдал длинную, виртуозно построенную фразу, из тех, что не пишут в книгах. Фразу, которая прекрасно характеризует злого человека в момент настоящего затруднения.
Он сделал еще один шаг через густой дым, вперед, по инерции. И тут его нога ушла в глубокую трясину рядом с тропой. Не по тропе, а рядом, в темноте, которую дым сделал абсолютно непроглядной.
Он дернул ногу, оступился, с трудом выдернул и остановился. Больше он вперед не шел. Голоса преследователей стали удаляться быстро, без лишних раздумий.
Агафья и Павел благополучно вышли на другой берег. Под ногами была твердая земля, настоящая, неподвижная и надежная. Агафья остановилась и внимательно прислушалась.
Сзади стояла мертвая тишина. Был слышен только ветер в камышах. Она глубоко выдохнула.
Это был первый раз за несколько минут, когда она выдохнула по-настоящему, до самого конца. Волчица вывела их на опушку соснового бора. Здесь было суше, тише, а мягкая хвоя приятно пружинила под ногой.
Павел опустился прямо на землю: не сел, а именно опустился, с той тяжелой медленностью, с которой ложатся, когда уже не могут иначе. Вытянул раненую ногу, запрокинул голову и тяжело дышал. Агафья стояла рядом и слушала спящий лес.
Ничего подозрительного. Ни шагов, ни голосов, ни луча фонаря между темными стволами. Они точно ушли.
Из-за пазухи Павла донесся тихий скулеж, маленький, но очень настойчивый. Волчонок требовал к себе внимания с той прямотой, которая свойственна только очень маленьким и очень голодным существам. «Живой», — сказал Павел, не открывая уставших глаз.
Непонятно было, о ком именно он это сказал. «Далеко до деревни?»
