Сюрприз в заброшенной лесной избе, заставивший женщину преклонить колени
— спросил он через несколько секунд, уже осмысленно. «Около часа, — ответила Агафья. — Если идти тихим шагом».
Он немного помолчал, разглядывая густую темноту между соснами. Потом повернул голову и посмотрел прямо на нее. «Ты планировала это?» — вдруг спросил он.
«Дым, болото, все это?» Агафья подобрала с земли свою сумку, которую выронила, когда тащила его на берег. Только сейчас заметила потерю и повесила ремень на плечо. «Нет», — коротко сказала она.
Он снова погрузился в молчание. Где-то далеко за болотом раздался странный звук: не человеческие голоса, а что-то совсем другое. Низкое, протяжное, жуткое и многоголосое.
Агафья и Павел одновременно подняли головы вверх. Они шли медленно: не потому что выбрали такой темп, а потому что другого просто не было. Павел сильно хромал, перенося вес на здоровую ногу.
Агафья шла рядом, чуть впереди, крепко держа его под руку. Он не отказался от помощи. Просто взял ее локоть, как берут то, что предлагают без слов, молча, без лишних комментариев.
Волчица двигалась чуть впереди, почти совершенно не слышно. Волчонок за пазухой у Павла притих: угрелся, успокоился или просто устал бояться. Лес вокруг был темным и тихим, ноябрьским, абсолютно голым.
Шаги по хвое звучали приглушенно, как шаги в чужой квартире, где не хочешь никого будить. Первые десять минут они не говорили друг другу ничего. Агафья думала не связно, не словами, а как-то иначе: тем способом, которым думают, когда слишком много всего наваливается сразу.
Двадцать два долгих года. И вот он здесь. Хромает рядом с ней.
От него пахнет хвоей, свежей кровью и еще чем-то своим, до боли знакомым, тем самым. Она совершенно не знала, что чувствует. И это, как ни странно, было честнее, чем если бы она точно знала.
«Ты за мной тогда не пришла», — вдруг сказал Павел. Сказал не к ней, а в темноту между деревьями. Это был не упрек, просто давний факт, который он произнес вслух, потому что нес его в себе слишком давно.
Агафья не ответила ему сразу. Она просто шла и смотрела под ноги. «Почему не искала?» — спросил он чуть погодя, теперь уже обращаясь к ней.
Она прошла еще несколько шагов, прежде чем ответить. В кронах над головой прошел ветер, издав сухой шорох, как будто кто-то перелистывал страницы. «Боялась», — сказала она наконец.
«Чего именно?» Он покосился на нее сбоку. «Что ты не захочешь меня видеть», — ответила она ровно, глядя только вперед.
Он не ответил на это сразу. Шел, тяжело дышал. Потом сказал: «Я и сам не знал, хочу ли».
«А сейчас?» — спросил она и сама не поняла, зачем вообще это спросила. Слово вышло совершенно само. Павел хмыкнул, коротко, с той усмешкой, которая появляется, когда что-то одновременно и не весело, и немного смешно.
«Сейчас ты мне ногу зашила, — сказал он. — Сложно после такого сказать нет». Агафья напряженно смотрела вперед.
Она не улыбнулась, но что-то внутри нее сдвинулось, самую малость. Как сдвигается засов, который давно не трогали: туго, с большим усилием, но все-таки сдвинулся. Молчали еще немного.
Потом Агафья заговорила, нелегко, как будто каждое слово приходилось вынимать отдельно. «Я поверила ему тогда». Она не уточнила, кому именно, в этом не было нужды.
«Не тебе поверила». «Знаю, — сказал Павел без всякой злости. — Почему именно ему?»
«Почему я поверила ему?» Павел помолчал, переступил через корень и болезненно поморщился. «Он умел складно говорить, — сказал он наконец. — Всегда умел: красиво, уверенно».
«И ты слушала». «А ты не умел», — сказала Агафья. «Нет, — согласился он. — Не умел».
«Я была не права, — сказала она вдруг, резко, почти сердито, как будто злилась на саму себя. — Мать должна верить своему сыну. Не чужому человеку, а сыну».
Павел ничего не ответил. Они шли дальше. Сосны по сторонам стояли прямые и темные, как молчаливые свидетели, которых никто не просил присутствовать, но которые все равно были здесь.
«Ты знал, что он бродит в здешних местах?» — спросила она через несколько шагов. «Нет, — Павел покачал головой. — Вышло совершенно случайно».
«Увидел его на просеке, и он мне сразу не понравился». «Никому он здесь не нравится, — сказала Агафья. — И никогда никому не нравился».
Это прозвучало твердо, как закрытая дверь. Не громко, просто окончательно закрытая. Волчонок зашевелился за пазухой и подал голос: тихо, настойчиво, с той интонацией, которая понятна без перевода на любом языке.
Эта интонация говорила: «хочу есть», «хочу к маме», «хочу немедленно». Павел остановился и достал его осторожно двумя руками. При слабом лунном свете волчонок казался совсем маленьким.
Это был рыжеватый комок с перевязанной лапой, который смотрел на мир темными круглыми глазами и явно считал происходящее высшей несправедливостью. «Ему нужна мать», — сказал Павел, глядя на зверя. «Она идет рядом», — ответила Агафья.
Волчица подошла без всякого приглашения, просто оказалась рядом. Ткнулась влажным носом в волчонка, облизала его раз, другой. Волчонок вцепился в ее шею зубами с той щенячьей нежностью, с которой только что родившиеся существа цепляются за все теплое и живое.
Павел передал его матери аккуратно, как передают что-то очень хрупкое. Волчица взяла детеныша мягко, без лишней суеты. Пошла дальше, неся его в зубах, и волчонок наконец радостно замолчал.
Они двинулись следом за ней. Тишина после его скулежа была другой: не пустой, а полной, как бывает, когда что-то встало на свое законное место. Через какое-то время Павел снова начал говорить.
Не потому, что его о чем-то спросили, а потому что молчание стало таким, в котором можно спокойно говорить. Рассказывал о севере, коротко, без лишних подробностей. Вспоминал бригады, промысел, руки, которые умеют все, что нужно уметь в местах, где до ближайшего города двести километров.
Одно рабочее место, потом другое. Когда сильно надоедало, уходил дальше. — Ты не устал от этого?
