Убирая могилу матери, бездомный сирота услышал за спиной надрывный плач

Назар напрягся. Ему хотелось оттолкнуть её руку, отгородиться от этих непонятных слов, но женщина вдруг осела. Колени подогнулись, и она упала на мокрую листву, прежде чем он успел что-либо сделать.

Дождь начался с отдельных тяжёлых капель. Они стучали по широким листьям у ограды, темнили дорогую ткань пальто. Назар несколько мгновений смотрел вниз, не двигаясь. Слово «сынок» всё ещё звучало у него в ушах. Неожиданность была такой сильной, что даже привычная готовность действовать куда-то пропала.

Потом он опустился рядом, нашёл запястье. Под пальцами часто бился пульс.

— Григорьевич! Сюда! Женщине плохо!

Сторож ещё не успел уйти далеко. Он бросил папиросу и поспешил обратно, неловко управляясь с палкой.

— Ох ты… Сердце, что ли? Подхватывай под руки, я за ноги. В сторожку её, сейчас хлынет.

Вдвоём они перенесли Елену под крышу. Назар удивился её лёгкости. Снаружи она казалась человеком сильным, почти несгибаемым, а теперь лежала у них на руках беспомощно, и мокрое пальто тянуло вниз сильнее, чем она сама.

Едва закрыли дощатую дверь, дождь загрохотал стеной. В сторожке смешивались запахи табака, сухой мяты и воска. На продавленном топчане было постелено чистое лоскутное одеяло. Назар осторожно уложил незнакомку, а Павел Григорьевич засуетился возле умывальника и подал влажное полотенце.

— Лоб ей протри. Может, обморок. Духота была, да и место такое… Люди сюда не от радости приходят.

Назар провёл тканью по её лбу, задержался возле висков и отошёл к печке. Кирпичи грели спину. Он сложил руки на груди и старался вернуть себе обычную настороженность. Помочь человеку — одно, выслушивать непонятные речи — совсем другое. Женщина очнётся, и всё это, должно быть, как-нибудь объяснится.

Ресницы Елены дрогнули. Она некоторое время рассматривала тёмный потолок, прислушивалась к дождю, затем нашла глазами Назара и попыталась сесть. Слабость заставила снова опуститься на подушку.

— Полежите пока, — попросил сторож, придвигая табурет с кружкой. — Воды вот выпейте. Не торопитесь.

Она сделала глоток, не переставая смотреть на парня. От этого взгляда ему становилось всё неуютнее: в нём смешались надежда, мука и такое недоверчивое счастье, которого Назар никак не мог на свой счёт принять.

— Головой не стукнулись? — спросил он грубее, чем собирался. — Врача вам надо? Или до машины доберётесь? Небось водитель у ворот ждёт.

Елена поставила кружку.

— Врач не нужен. Назар… Тебя ведь так зовут?

— Павел Григорьевич на всю аллею меня звал. Услышать нетрудно.

— Это имя выбрала я. В роддоме. Ты родился восьмого октября 1995 года.

Шум дождя вдруг стал особенно отчётливым. Назар отступил от печи. Он не понимал, откуда чужой женщине известен его день рождения, но раздражение уже помогало справиться с первым замешательством.

— Значит, слушайте теперь вы. Мать у меня одна. Лежит на третьем участке. Я ей сегодня крест красил. Её Ольгой звали, она меня кормила, растила и надорвалась. В двенадцать лет я её похоронил. Кого вы потеряли, не знаю, но ко мне ваши поиски отношения не имеют.

Елена села. Поправила пальто и выдержала его взгляд. Теперь в ней снова чувствовалась прежняя твёрдость, хотя лицо оставалось бледным.

— Ольга не рожала тебя, Назар. Она не могла иметь детей с шестнадцати лет. В районной поликлинике сохранилась её старая карта, там есть этот диагноз.

Он хотел оборвать её, сказать что-нибудь злое, окончательное, но не нашёл слов. Утверждение было слишком конкретным, слишком чужим всему, что он знал о себе.

— Вы что несёте? Я её помню. Как она обо мне заботилась, помню.

— Я не говорю, что она тебя не любила. — Елена крепко сцепила пальцы, удерживая себя от резкости. — Но сначала она тебя украла. У меня. Тебе был всего месяц…