После прощания с тяжело больной женой мужчина случайно услышал разговор медсестёр, который заставил его вскочить с места

Он вышел из палаты и аккуратно притворил дверь так, чтобы не щёлкнуло. Внутри осталась Ирина. Трубки, капельница, запах хлорки и чего-то приторного, что Николай за последние три месяца научился не замечать.

В коридоре тусклый свет дежурных ламп. Линолеум в мелкую клетку, выщербленный у порогов. Деревянная лавочка у стены, такая, какие ставят в районных поликлиниках, с тёмными подлокотниками, отполированными чужими ладонями.

Николай сел на неё и опустил лицо в ладони. Сорок четыре года. Инженер-строитель привык считать нагрузку на опоры.

Сейчас опоры не было. Была только эта лавочка, этот коридор и ощущение, что где-то в районе грудины что-то давит. Не больно, а тупо, как после удара кулаком сквозь зимнюю куртку.

Ирина угасала. Врач Олег Викторович, моложавый, с дорогими часами и отработанным сочувственным голосом, объяснял это сложно и красиво. Динамика нестабильная, показатели в пограничной зоне, требуется расширенная терапия.

Николай переводил это на обычный язык, сам, без словаря. Денег нужно всё больше. Улучшений нет.

Машину он продал в феврале. Хорошую машину, почти новую. Кредит взял в марте, 400 тысяч под 18 процентов, потому что больше никто не давал.

У Бондаренко занял 150, у Сергея Левченко — 80. Левченко при этом отвёл взгляд и сказал что-то вроде: «Сколько надо?» Николай тогда не понял, почему тот отвёл взгляд, предлагая деньги.

Теперь не думал об этом. Он сидел и слушал коридор. Где-то в конце, за поворотом переговаривались двое.

Женские голоса, тихие, но в ночной тишине отделения звук шёл далеко. Николай не прислушивался. Просто сидел.

После третьей бессонной ночи слова сами стали складываться в смысл помимо его воли.

— Жалко мужика. Вот реально жалко.

— Сидит тут каждый день, из банков не вылезает.

— Угу. Только зря он так убивается.

— Знал бы, кто к ней ходит по средам в обед, пока он по кредитам бегает.

— Ты серьёзно?

— Я сама видела. Высокий такой, в кожаной куртке.

— Уже третью неделю. Она его прямо ждёт, сама причёску поправляет, духи просит принести.

— Господи.

— А мужик-то не знает. Он как раз в среду в банк ездит. Они как будто знают расписание его.

Николай поднял голову. Голоса не замолчали, они просто не знали, что он здесь. Он сидел за поворотом коридора, в темноте, невидимый с сестринского поста.

Он встал. Резко, так, что лавочка скрипнула. Постоял секунду.

Потом медленно сел обратно. Внутри было странно тихо. Не то чтобы он не поверил.

Он поверил сразу, с первого слова, и это само по себе было странно. Значит, что-то знал. Что-то такое, что не позволяло себе называться знанием, но лежало где-то на дне и ждало.

Жест, который он видел краем глаза. Иринин телефон, который она убирала под подушку. Слова «это просто знакомый», сказанные без повода.

Он не кричал внутри себя. Он думал, мужчина в кожаной куртке, среды в обед, пока Николай в банке, значит, они знают его расписание. Значит, Ирина рассказывает.

Значит, ни случайность, ни слабость сами собой не получились. Это было устроено. Он сжал колени руками и уставился в линолеум.

Вопрос был не в том, правда ли это. Вопрос был в том, что с этим делать. Ворваться в палату? Устроить сцену? Он представил это на секунду и почувствовал отвращение.

Не к Ирине. К себе, который мог бы так сделать. Кричать на умирающего человека.

Нет. Тогда узнать. Точно.

Всё. Медсестры за поворотом говорили уже о другом. О смене, о каком-то враче, о расписании.

Их голоса скользили мимо. Николай смотрел на дверь напротив. Там горел красный огонёк над входом в процедурную. Он думал.

Та, что говорила про кожаную куртку. Молодой голос. Не старший персонал, интонации другие.

Значит, медсестра. Значит, она видела это своими глазами и при этом, судя по тону, ей было неловко. Не сплетни ради сплетни.

Скорее выговорилась, потому что не могла держать в себе. Такой человек может помочь. Николай встал снова…