После слов незнакомки Оксана узнала новое за своей спиной

До поворота по просёлку тянулись следы Ириных босых пяток. Пыль под ногами была мягкая, как остывшая зола. Оксана шла следом за дочерью с холщовой сумкой: пустые сырные формы, чистая тряпица с последним куском вчерашней качотты. Его на ярмарке не купили, и она оставила сыр себе. Высоко стояло солнце, стрекотали кузнечики; за плетнями догорали последние июльские дни. В привычном покое этой дороги беду невозможно было даже вообразить.

Из-под старой ольхи на просёлок выступила женщина в цветастой шали. Оксана сразу признала Тамару — цыганку, которая с весны стояла со своими у околицы. На ярмарке она продавала нитки и наговорённые узелки; бабы у прилавков, шушукаясь за её спиной, убирали кошельки подальше. Немолодая уже, Тамара держалась прямо. Тяжёлые серьги, длинная бахрома шали, чёрные спокойные глаза — на побирушку она не походила.

Протянутой рукой Тамара не просила денег. Её палец был направлен Оксане в грудь, и в глазах теперь был страх, а не желание обмануть.

— Постой, красавица. Выслушай меня, не перебивай.

Сказано было тихо. Ира притиснулась к материнской юбке и замолчала, подняв серые глаза. Оксана уже собиралась отвернуться, обойти женщину, как обходят пьяного или юродивого. Но та шагнула ближе, и слова посыпались торопливо, горячо:

— Забирай дочку и беги. К мужу сегодня не возвращайся, слышишь? Домой не ходи — добра тебе там не приготовили. Я видела то, чего ты, глупая, проглядела. Уведи девочку, попросись ночевать хоть к чужим, к кому угодно, только не оставайся под своей крышей. Одну ночь пережди. Завтра разберёшься.

У Оксаны словно оборвалось всё внутри. Ответить удалось лишь севшим шёпотом:

— Что ты такое говоришь? При чём тут муж? Кто меня ждёт?

— Тот, кому ты доверяешь.

Тамара наклонилась к ней, заговорила почти неслышно. Пахнуло полынью и дымом.

— Только карт у меня не проси, гадать я не стану. Не из колоды это узнала. Сегодня в райцентре я сама видела твоего мужа. С синей папкой, в руках у него была. Возле него люди — чужие, городские, не наши. И два билета на вечерний автобус видела. Ради дочки уходи, красавица. Беги.

Отступив, Тамара укуталась в шаль, словно среди дневного зноя её пробрал холод, и направилась к околице. Ни разу не оглянулась. Оксана осталась на пыльном просёлке: в сумке пустые формы, у подола шестилетняя дочь. Сама она не двигалась, а сердце билось так, будто уже бежала.

Дом, от которого её сейчас гнали, принадлежал ей. Не Виктору, не его родителям — Оксане, по наследству от бабушки, Раисы Ивановны. Та всю жизнь прожила в Каменке, над высоким берегом Светлой, и три года назад тихо умерла в своей постели. В красном углу над ней оставалась старенькая икона.

Бабушка одна подняла внучку. Её дочь, Оксанина мать, когда-то уехала за большими заработками в город и затерялась в чужой жизни. Девочку оставила старухе. Сначала ещё приходили новогодние открытки, затем исчезли и они. Мать в памяти Оксаны почти не сохранилась; зато бабушкины руки она помнила отчётливо — от них пахло укропом и молоком.

Эти руки стягивали марлю вокруг плотного белого кома, выдавливали сыворотку, раскладывали на дощечках круглые головки и придавливали гнётом в холодном погребе. Молоко, сыворотка, сено, печной дымок — такими запахами было насквозь пропитано Оксанино детство. Ещё не рассвело, а она, сонная, уже шла с бабушкой в хлев. Училась садиться к корове, гладить тёплый бок, чтобы та не пугалась, брать пальцами правильно: скотине не больно, самой работа спорится.

— Ксюша, скотина ведь всё чувствует, — объясняла Раиса Ивановна. — Злая придёшь — молока не дождёшься. Приласкаешь — последнее тебе отдаст. Тут она как человек. Только люди соврут, а корова врать не умеет.

Строгости в бабушке хватало, несправедливости не было. И жалоб от неё Оксана не слышала. Рано похоронила мужа, потом дочь сбежала; на руках маленький ребёнок, да ещё хозяйство. Другая бы выла, а Раиса Ивановна затемно поднималась растапливать печь, доила, готовила. Работе конца не было. Внучку она растила делом, а не слезами.

— Некогда реветь, — говорила бабушка. — Ты плачешь, а корова так и стоит недоенная.

Зимними вечерами, под завывание метели за окном, Ксюша садилась с ней возле печи и слушала. Бабушка вспоминала молодость, как после войны село вставало на ноги, рассказывала о людях: об одних честных и добрых, о других злых, вороватых. Через все рассказы проходила одна наука — смотреть на поступки…