В поезде я помогла мужчине в наручниках, не подозревая, что он оставит мне странную записку
На следующий день он позвонил и отменил свадьбу. Говорил ровно, почти тихо, но от этого было ещё больнее. Сказал, что понял: в моей жизни для него нет места, есть только очередь из чужих бед, в которой он стоит где-то в конце. Я не нашла слов, чтобы его остановить. Положила трубку и долго смотрела на кольцо, которое уже не значило того, что значило вчера.
Деньги я всё равно собрала. Взяла кредит под тяжёлые проценты, сняла все накопления, которые откладывала на платье и праздник, заняла у двух подруг. Когда не хватило последней небольшой суммы, забрала у бабушки Галины Степановны деньги, которые она дала мне на дорогу, и ещё перехватила у соседки. Перевела Ларисе всё. Она благодарила, клялась, что больше никогда не попросит, говорила, что теперь обязана мне до конца жизни.
Через неделю она позвонила снова. Богдан проиграл деньги в карты. Снова всю сумму. Окно в квартире было разбито, дети мёрзли, долг никуда не исчез. Лариса плакала уже без прежнего стыда, будто право просить у меня было чем-то естественным. Внутри меня что-то оборвалось. Я молча отключила звонок и больше не отвечала ей две недели.
Тридцать первого декабря я закончила смену к вечеру. В отделении пахло антисептиком, кипячёным молоком из детских бутылочек и усталостью. Медсёстры поздравляли друг друга вполголоса, кто-то передавал конфеты, кто-то уже торопился домой. А я переоделась, надела старый пуховик, вязаную шапку, связанную бабушкой, и поехала на вокзал. В родном городе меня ждала Галина Степановна. Она была уже очень пожилой, маленькой, сухонькой, с тонкими руками, но для меня оставалась тем единственным местом, где меня принимали без просьб, без долгов и без упрёков.
Билет я купила в общий спальный вагон, самый дешёвый. Место досталось боковое, нижнее, почти у тамбура. В сумке лежали шерстяные носки для бабушки, банка малинового варенья, коробка конфет и капустный пирог, который я испекла ночью. Я месила тесто не от праздничного настроения, а потому что руки должны были делать хоть что-то, иначе я бы просто села на кухонный табурет и разревелась. Ещё в кармане куртки лежал маленький складной нож с деревянной ручкой. Он достался мне от деда Семёна Никитича, погибшего в шахте, когда мама была ребёнком. Нож был крошечный, с одним лезвием и маленькой пилкой, на рукоятке была вырезана буква «С». Мама берегла его, а перед смертью отдала мне. Я носила его как талисман: открывала упаковки на работе, подрезала нитки, точила карандаши, резала яблоки.
Вокзал шумел так, будто весь город одновременно решил уехать домой. Люди толкались у табло, несли пакеты, подарочные коробки, сумки с едой. В воздухе смешались запахи мокрого снега, кофе из киоска, мандариновой кожуры и пережаренного теста. Я шла среди них невидимая, в старой куртке, с усталым лицом, с пустым местом на пальце и с долгами, от которых хотелось лечь прямо на перрон и закрыть глаза…
