Вдова каждый день приносила на могилу мужа свежие цветы, но они бесследно исчезали

Она пошла к будке охранника на главных воротах. Внутри работал обогреватель со спиралью, пахло жженой пылью и заваренным в кружке пакетированным чаем. Охранник Остапчук смотрел в маленький экран портативного телевизора. На экране без звука двигались фигуры в форме.

— Участок 42, — сказала тогда Мария, стоя в дверях будки. — Кто-то забирает цветы.

Остапчук нехотя оторвался от экрана. Почесал седую щетину.

— Я обходы делаю дважды за ночь, — хрипло ответил он. — Ворота на замок. Кто там лазит — не видел. Бомжи, может. На перепродажу тянут. Вы, это, не носите свежие. Примелькались.

Она продолжала носить. Она экономила на хлебе. Она пересчитывала монеты на прилавке Галины, ловя на себе ее тяжелый, понимающий взгляд. И каждый вечер ваза стояла пустой. И кто-то, методично превращающий ее память в товар.

Мария остановилась у автобусной остановки. Автобус должен был прийти через десять минут. Ветер раскачивал жестяной знак расписания. Металл терся о металл со скрежетом. Она посмотрела на свои ботинки. На носках застыла серая кладбищенская грязь. Рука снова нащупала часы. Трещина на стекле. 14:15.

Она развернулась и пошла прочь от остановки, в сторону дома.

В квартире было холодно. Батареи едва теплились. Мария не стала включать свет в прихожей. Она прошла на кухню, поставила на плиту металлический чайник. Зажгла конфорку. Синее пламя осветило угол стола.

Она достала из шкафа старый термос из нержавеющей стали, отвинтила крышку. Бросила внутрь три ложки черного чая. Залила кипятком. Закрутила клапан — раздался сухой металлический скрип.

Затем она открыла нижний ящик комода. Достала плотные шерстяные носки, вязаный свитер с высоким горлом, который раньше принадлежал Виктору. Черную вязаную шапку без отворота. Оделась. Поверх свитера накинула длинную темную куртку, сливающуюся с тенью. В правый карман куртки легли часы. В левый — тяжелый металлический фонарик.

На улице стремительно темнело. Ноябрьские сумерки густые, вязкие. Они глотают очертания домов и деревьев. Мария вышла из подъезда и быстрым шагом направилась обратно к восточной окраине города, туда, где заканчивались жилые кварталы и начиналась бетонная стена кладбища.

Восточный участок. Та самая прогнившая сетка-рабица, о которой говорил Звягинцев. Мария знала это место. Деревья здесь росли густо, их корни поднимали куски старого асфальта. Она подошла к забору, нащупала разошедшийся шов в сетке и протиснулась внутрь. Металлическая проволока царапнула по ткани куртки.

На территории было абсолютно темно. Ни одного фонаря. Только вдалеке, за сотней рядов, тускло светилось окно будки Остапчука. Под подошвами хрустел мелкий гравий. Мария ступала осторожно, ставя ногу с носка на пятку. Она знала дорогу наизусть. Девятый ряд от старой березы, налево, мимо массивного черного памятника.

Участок 42.

В темноте свежее пятно земли казалось черным провалом. В пластиковой вазе стояли пять гвоздик, купленных ею сегодня утром. Она их не видела, но чувствовала их терпкий, горьковатый запах, перебивающий запах прелой листвы.

В трех метрах от могилы Виктора стоял старый семейный склеп, обнесенный высокой кованой оградой с широким каменным цоколем. Мария подошла к нему. Опустилась на холодный камень, прижавшись спиной к чугунным прутьям. Камень обжег холодом даже через плотную ткань. Она подтянула колени к груди. Достала термос, но не стала пить. Просто держала его в руках, забирая металлическое тепло.

Время остановилось. Вокруг была только звенящая тишина старого некрополя. Изредка ветер шуршал сухими ветками дуба. Пальцы в кармане сжимали часы.

Прошел час. Затем второй. Холод начал пробираться сквозь подошвы ботинок, поднимаясь по икрам. Мария сидела неподвижно. Глаза привыкли к темноте, различая контуры крестов и оград в бледном свете пробивающегося сквозь тучи лунного диска.

Вдруг слева, со стороны главной аллеи, раздался звук.

Мария перестала дышать…