ВДОВА Впустила 3-х ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Деревня отвернулась, а Она НЕ ПОЖАЛЕЛА Ни Разу

Ганна не отступила и вошла следом. В горнице сразу стало тесно от сапог, шинелей и оружия. Бойцы переворачивали постели, вытряхивали сено из матрасов, открывали сундуки. Один рывком схватил Данила за ворот.

— Справку!

Данило молча протянул бумагу. Майор бросил на неё короткий взгляд и швырнул на стол.

— Политический. Такие как раз и помогают всякой гнили. Где Кривозуб? Говори, пока я добрый.

Ганна шагнула ближе. Она была ниже майора почти на две головы, но в эту минуту в комнате словно стало меньше места.

— Отойди от человека. Он инженер. Он мне отопление под полом сделал, чтобы я к старости не мёрзла. А ты сейчас этот пол сапогами ломаешь.

Майор повернул к ней лицо, и в глазах его мелькнула злость.

— Ты, мать, язык прикуси. За укрывательство пойдёшь вместе с ними.

— А ты сначала найди, кого я укрываю, — спокойно ответила Ганна.

— Баню и сарай обыскать! — рявкнул майор.

Бойцы ушли во двор. В доме стало тише, но это была тишина натянутой струны. Ганна села на лавку, положила ладони на колени. Данило стоял у стола, пальцы его сжимали край так, что побелели суставы. Мирон ушёл в тень возле печи, глаза опустил в пол. Семён дрожал, стараясь этого не показывать.

— Не бойтесь, мужики, — сказала Ганна негромко. — Правда не у них в папках. Правда в моих стенах.

Через двадцать минут бойцы вернулись. Принесли старую проволоку, найденную в амбаре, и Миронов топор, словно это были улики.

— Никого нет. Следы свежие, но ведут только к дровянику, к колодцу и в хлев.

Майор подошёл к столу. На нём стояла металлическая шкатулка. Он протянул руку к крышке.

— Не тронь, — сказала Ганна.

Тихо сказала. Но майор замер.

— Что там? Золото?

— Память. Не тобой заработанная. Там похоронки на мужа и сына. Там награда за войну. Если ты эту шкатулку откроешь грязными пальцами, я дойду до такой приёмной, где твоё имя услышат. И расскажу, как майор вдовьи письма перетряхивает, пока настоящий зверь по лесам ходит.

Майор медленно убрал руку. Он был из людей, которые чувствуют силу, даже если она стоит перед ними в старой фуфайке и стоптанных валенках.

— Кривозуба мы найдём, — произнёс он сквозь зубы. — А вы молитесь, чтобы я сюда не вернулся. Подтвердится хоть одно подозрение — выжгу этот двор до последней щепы.

Грузовики уехали через полчаса. Деревня снова опустилась в тишину, но тишина была горькая, как полынь. Параска, глядевшая из-за занавески, была разочарована: Ганну не увезли. В доме на краю леса мужчины ещё долго сидели без лампы.

Первым заговорил Мирон.

— Зачем ты так, Климентьевна? Он же мог…

— Не мог, — отрезала Ганна. — Он при погонах, а я при горе. Моё горе тяжелее его звёздочек. Данило, ты знаешь этого Кривозуба?

Данило поднял голову. В полумраке его глаза блеснули.

— Видел одного на пересылке. Зверь, не человек. Он не к теплу идёт, а к крови. Если он в нашем лесу, спокойной зимы не будет.

Ганна открыла печную заслонку. Огонь лизнул поленья, и в комнате сразу стало живее.

— Пусть будет. У нас забор крепкий, топор наточен. А теперь спать. Завтра сено перетряхивать, пока не сопрело.

Она легла в новой горнице, но сон не пришёл. За окном пошёл густой снег, мягко стирая следы. Лес готовился спрятать и правых, и виноватых. Ганна думала о майоре, о пустых глазах его людей и о том, что настоящая свобода — не справка с печатью. Настоящая свобода начинается тогда, когда человек сам позволяет себе снова быть человеком. Трое её работников это право уже получили. И она будет стоять за него, пока хватит дыхания…