Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть

Ольга посмотрела на них.

— Привыкают. Алена еще дичится, а Мишка уже во двор выходит. Вчера кошку какую-то нашел, притащил.

— Здесь ничейных кошек хватает. Пусть оставит, если хочет. В доме с кошкой спокойнее, да и мышей будет меньше.

Мы замолчали. Ольга снова взяла картошку, и нож уверенно пошел по кожуре. Руки у нее были рабочие, привычные к делу.

— Марфа, — сказала она, не поднимая глаз, — вас ведь здесь не любят за то, что вы к нам ходите.

Я усмехнулась.

— Меня и раньше не все любили. Переживу.

— Зачем вам это?

Я не сразу ответила. Можно было сказать про Степана. Про свое одиночество. Про те дни, когда всякий проходил мимо и делал вид, что не замечает, как тебе тяжело. Но всё это было слишком большое, слишком внутреннее, чтобы выложить на крыльце чужого дома.

— Потому что иначе мне самой с собой трудно было бы жить, — сказала я наконец.

Ольга кивнула и больше ничего не спросила.

Мы сидели рядом, смотрели на детей. И тишина между нами была уже не такой, как в первый день. Не дружеской еще, но спокойной. Как между людьми, которые пока мало знают друг о друге, но уже перестали быть совсем чужими.

В контору я зашла по своему делу. Для Гришки нужна была справка, в школе требовали. Управляющий, Савелий Петрович, сидел за столом и перебирал бумаги. Когда я вошла, он поднял голову.

— Здравствуй, Марфа. За справкой?

— За ней.

Он покопался в папке, нашел нужный листок и протянул мне.

— Распишись вот здесь.

Я расписалась и уже хотела уходить, но он остановил меня:

— Погоди.

Я обернулась. Он смотрел на меня внимательно. Не зло, не подозрительно, а так, будто хотел понять, сколько мне можно сказать.

— Ты к приезжим ходишь?

— Хожу. А что?

Савелий Петрович постучал пальцами по столу.

— Ничего. Просто хотел спросить. Они тебе ничего не рассказывали? Откуда приехали? Почему?

— Нет, — сказала я. — Я и не спрашивала.

Он кивнул, будто именно этого ответа ждал.

— Ну смотри.

Он снова наклонился к бумагам, но когда я уже была у двери, добавил негромко:

— С документами у них не всё гладко.

Я остановилась.

— Что значит — не всё гладко?

Он поднял голову.

— Павел привез справку с прежнего места. Где работал — написано. А почему ушел — нет. Обычно такие вещи указывают.

— Может, забыли.

— Может.

Он снова опустил взгляд в папку.

— А может, не забыли.

Я вышла из конторы и постояла на крыльце. День был ясный, теплый. По улице шла женщина с козой, у колодца возились дети, где-то стучали молотком. Обычный день, обычный поселок. Но слова Савелия Петровича остались во мне той самой занозой, которую не видно, а больно.

Не всё гладко.

Что же было там, откуда они приехали? Почему в бумагах пустое место? Что они скрывают — и скрывают ли?

Я пошла домой, но всю дорогу думала об Ольге. О ее словах у колодца. О страхе в глазах. О том, как она сказала: «Когда-нибудь расскажу».

Может, расскажет.

А может, правда догонит их раньше.

В то утро я пошла к колодцу позже обычного. С вечера у меня занемогла корова, и почти всю ночь я просидела в хлеву: то подливала ей воду, то гладила по боку, то прислушивалась к тяжелому дыханию. Только под самое утро ее немного отпустило, и я наконец выбралась во двор с ведрами.

У колодца уже стояли трое: Пелагея, Лукерья и Вера с соседней улицы. Они сбились в тесный кружок, почти касаясь друг друга плечами. Как только я подошла, разговор оборвался. Даже не стих постепенно, а словно ножом отрезали.

Я сразу поняла: говорили обо мне. Или о тех, к кому я ходила.

— Доброе утро, — сказала я, ставя ведро на край сруба.

— Доброе, — отозвалась Лукерья и тут же уставилась в свое ведро, будто там на воде появилось что-то важное.

Пелагея, конечно, долго молчать не могла.

— А ты, Марфа, слыхала? — спросила она с тем особенным видом, когда человеку не терпится быть первой. — Из хозяйственного сарая пропажа. Мешок овса и новый топор.

Я зачерпнула воду. Ведро качнулось, веревка натянулась. В груди у меня что-то медленно опустилось вниз, тяжелое, как камень, брошенный в колодец.

— Замок сломали?