Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть

— Помню.

— Тогда все пришли, посидели, поплакали и ушли. А потом я одна доила корову, одна колола дрова, одна думала, чем тебя кормить. Никто не пришел спросить: Марфа, как ты? Не надо ли помочь? Все смотрели издалека и молчали.

Он опустил глаза.

— Это другое.

— Почему другое? Люди приехали с детьми. Может, им страшно. Может, им тяжело. А весь поселок уже стоит кругом и судит: кто они, откуда, зачем. Хотя проще было бы не судить, а помочь.

— Ну помогла, и хватит, — буркнул он. — А то теперь на меня смотрят так, будто я виноват.

Он встал из-за стола, ушел в сени, хлопнул дверью.

Я осталась одна. За окном кудахтали куры, в печи тихо потрескивали угли. А внутри у меня сжалось что-то давнее, тугое и больное. Я хорошо знала это чувство: когда хочешь поступить по совести, а платить за это приходится не только тебе.

Прошла неделя. Новые жильцы понемногу устраивались. Кто-то видел, как Павел чинил крыльцо, прибивая свежие доски к старым. Кто-то рассказывал, что Ольга вытряхивала во дворе старый матрас. Дети носили воду вдвоем, держась за ведро с двух сторон, потому что одному было тяжело.

Они ни к кому не лезли, никого не заговаривали первыми, жили тихо и в стороне. Павла взяли в хозяйство разнорабочим, пока без постоянного места. Управляющий поставил его чинить старый инвентарь: грабли, лопаты, косы. Работа была простая, незавидная. Так обычно поступали с новыми людьми — сначала смотрели, что за человек.

Через три дня после моего первого визита я встретила Ольгу у колодца. Она пришла рано, видно, надеялась набрать воды до того, как соберутся женщины. Но я тоже пришла рано — мне тоже не хотелось лишних разговоров.

Мы стояли рядом и молча опускали ведра в темную глубину. Вода плеснула внизу, веревка натянулась. Ольга подняла свое ведро, полное, тяжелое, и чуть покачнулась. Я придержала ее за локоть.

— Осторожнее.

Она быстро посмотрела на меня, испуганно, будто прикосновение было неожиданностью.

— Спасибо.

— Как устроились?

Ольга поставила ведро на землю, выпрямилась. При утреннем свете она казалась еще худее, чем тогда у двери. Но платок сегодня был повязан аккуратнее, и в лице появилось что-то не такое зажатое.

— Потихоньку, — сказала она. — Крышу подлатали. Печь протопили. Павел работает.

— Знаю.

Мы снова помолчали. Она взялась за ручку ведра, но не подняла.

— Вы одна к нам пришли, — сказала Ольга тихо, не глядя на меня. — Остальные только смотрят. И говорят.

— У нас любят говорить.

— Мы не воры, — вдруг произнесла она. Голос у нее стал тверже, почти резким. — И не беглые какие-нибудь. Что бы там ни думали.

Я посмотрела ей в глаза. Там был страх. Глубокий, давний, спрятанный под усталостью. Но это был не страх виноватого человека. Так боятся те, кого уже однажды загоняли в угол и кто знает, что шепот за спиной может стать бедой.

— Я не спрашиваю, — сказала я. — Не мое дело.

Ольга качнула головой.

— Спросите когда-нибудь. Я расскажу. Только не сейчас.

Она подняла ведро и пошла к своему дому. Я смотрела ей вслед — на худую спину, на сбившийся платок, на босые ноги в пыли. И думала: что же такое она носит в себе, если даже ведро воды кажется легче этой ноши?

Через несколько дней я снова пошла к ним. На этот раз ничего не несла. Просто зашла, будто к соседям, хотя до соседства там было через все огороды.

Крыльцо действительно подлатали. Свежие доски светлели на фоне старых, потемневших от дождей. Во дворе стало чище: бурьян скосили, у забора прислонили грабли, возле поленницы аккуратно лежали дрова.

Ольга сидела на ступеньках и чистила картошку. Дети играли неподалеку, складывали из палочек и камней что-то вроде домика. Девочка подняла голову, когда я вошла во двор. Смотрела настороженно, но уже не так испуганно, как в первый раз.

— Здравствуй, — сказала я.

— Здравствуйте, — Ольга отложила нож и привстала. — Садитесь, если хотите.

Я села рядом на ступеньку. Крыльцо скрипнуло, но держалось крепко. Пахло свежим деревом, землей и картофельной кожурой.

— Как дети?