Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

Рядом с бороздой — отпечатки огромных лап. Седой. Он был здесь, он не ушел.

Он перетащил ее в другое место, подальше от капкана, подальше от человеческого запаха. Матвеич выпрямился. Огонь вернулся в глаза.

Он двинулся по следу. Павел за ним, молча, не задавая вопросов. Борозда вела через ельник, петляла между стволами, огибала валежник.

Местами кровь, темная, густая, уже подсыхающая на мокрой хвое. Ее было много. Слишком много.

Через двести метров след привел к огромному выворотню. Старая ель упала, вывернув из земли корневую систему высотой в человеческий рост. Под ней образовалась ниша, сухая, защищенная от ветра и дождя.

Естественное укрытие. Матвеич поднял руку. Стоп. Прислушался.

Тишина. Только дождь по хвое. Потом слабый, едва слышный звук. Дыхание.

Тяжелое, хриплое, с присвистом. Он медленно обошел выворотень, заглянул в нишу и увидел их. Седой лежал, свернувшись вокруг волчицы.

Его огромное тело было плотно прижато к ее боку, голова покоилась на ее шее. Он грел ее, всем собой. Волчица была без сознания, ее бок поднимался и опускался едва заметно, рывками, с длинными, пугающими паузами.

Изуродованная лапа распухла, потемнела. Даже с расстояния Матвеич видел, как пульсирует воспаленная плоть. Инфекция уже начала свою работу.

Волк поднял голову. Его глаза были мутными от усталости. Шерсть на морде слиплась, под глазами — темные подтеки.

Он не спал все это время. Караулил, грел, ждал. Он посмотрел на Матвеича, и его взгляд сказал все: «Ты пришел. Ты сдержал слово».

Потом он увидел Павла и дрогнул. Губа поползла вверх. Рычание, низкое, предупреждающее, вибрацией прошло по земле.

— Стой! — Матвеич вытянул руку назад, останавливая Павла. — Не двигайся! Не смотри ему в глаза! Смотри в землю!

Павел застыл. Он видел волка впервые в жизни на таком расстоянии. Три метра. Огромный, дикий, готовый убить.

Его колени стали ватными, сердце ушло в пятки. — Тихо, Серый! — Матвеич говорил спокойно, ровно, как говорят с ребенком в истерике. — Это свой.

— Он со мной. Мы пришли помочь. Помнишь? Я обещал.

Он сделал шаг вперед, сел на корточки, медленно протянул руку. Ладонью вверх. Пустую, открытую.

Волк смотрел на нее. Рычание стихло. Не исчезло, а ушло вглубь, превратилось в тихую вибрацию в груди.

Ноздри дрогнули. Он тянул воздух. Узнавал запах.

Тот самый запах, который помнил с утра. Запах человека, который не причинил зла. Который разжал капкан, который забрал его детей, но не убил.

Который пришел обратно. Седой опустил голову. Положил ее обратно на шею волчицы и закрыл глаза.

Он впустил их. Он позволил чужакам приблизиться к самому ценному, что у него было. Потому что у него не осталось другого выхода, потому что она умирала.

Матвеич обернулся к Павлу. Парень стоял белый как мел, с расширенными глазами, но держался. Не побежал.

Не закричал. Держался. — Рюкзак, — сказал Матвеич. — Давай сюда.

— И смотри, что я буду делать. Если он дернется, отходи. Медленно, спиной вперед.

— Не беги. Побежишь — догонит. Павел снял рюкзак. Руки тряслись.

Он передал его Матвеичу и присел рядом, не сводя глаз с волка. Седой не шевелился. Только кончик его уха подрагивал, поворачиваясь на каждый звук, как спутниковая антенна.

Он слушал, контролировал, но позволял. Матвеич раскрыл рюкзак. Достал перекись водорода, бинты, ветеринарный шприц, ампулу антибиотика, которую нашел в старой аптечке.

Руки больше не дрожали. Они снова стали точными, уверенными, как тогда у капкана. Он подвинулся к волчице и протянул руку к раненой лапе.

Пальцы коснулись горячей и воспаленной плоти. Волчица дернулась во сне. Седой открыл один глаз.

Желтый, немигающий. Матвеич замер, выждал. Волк закрыл глаз.

Рана была страшной. Сквозь рваные лоскуты кожи и мышц белела кость. Запястный сустав разворочен.

Два пальца из четырех висели на лоскутах сухожилий. Грязь, хвоя, засохшая кровь забили рану, как пробка. С одной стороны, это остановило кровотечение.

С другой — создало идеальную среду для инфекции. Матвеич открыл перекись и полил на рану. Жидкость зашипела, вспенилась белым.

Волчица рванулась, вскинула голову, клацнула зубами в воздухе. Седой вскочил на все четыре лапы. Рык разорвал тишину.

Павел отпрянул, споткнулся о корень, упал на спину. — Сидеть! — рявкнул Матвеич. Не на Павла — на волка.

— Сидеть, Седой. Больно, знаю. Надо. Терпи.

Волк стоял над ним. Его пасть была раскрыта, клыки в нескольких сантиметрах от лица старика. Горячее, влажное дыхание зверя обдавало его щеку…