Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

Он не ел так давно, что голод должен был сводить с ума. Но он не двинулся. Он лежал рядом с волчицей и смотрел на мясо.

— Ешь, — сказал Матвеич. — Ты ей мертвый не поможешь. Ешь, дурак серый.

Волк не шевелился. Его глаза метались между мясом и волчицей. Он не хотел отходить от нее ни на метр, ни на секунду.

— Павел, подвинь мясо ближе. Медленно, без резких движений. Парень побледнел, но подчинился.

Он взял кусок оленины и, двигаясь со скоростью минутной стрелки, положил его прямо перед мордой волка. Руки тряслись. Он чувствовал горячее дыхание зверя на своих пальцах.

Один укус, и он лишится кисти. Он положил мясо, убрал руку, отполз. Выдохнул.

Седой опустил голову. Его челюсти сомкнулись на мясе. Он ел. Жадно, судорожно, почти не жуя.

Проглатывал куски, давился, снова глотал. Его тело содрогалось. Мышцы под шкурой ходили ходуном.

Он был истощен. Загнан на край. Но он жил. И он ел. И рядом с ним дышала его волчица.

Матвеич занялся раной. Размотал вчерашний бинт. Присмотрелся.

Опухоль не спала, но и не увеличилась. Края раны чуть подсохли. Гноя не было.

Антибиотик работал. Он промыл рану свежей перекисью. Волчица дернулась, но слабо, почти рефлекторно. Наложил новую повязку.

Сделал еще один укол. Влил ей в пасть молока. Она глотала. Сегодня ее язык был чуть более розовым, чем вчера.

Чуть более живым. Может быть, это было воображение. Может быть, надежда.

А может быть, чудо. Маленькое, незаметное, упрямое. Как волчонок на его ладони.

Они уходили, когда Седой сделал то, чего Матвеич не ожидал. Волк встал. Впервые за все время он поднялся на ноги и сделал несколько шагов к леснику.

Его походка была шаткой, неуверенной, лапы подрагивали. Он подошел вплотную. Матвеич не двигался. Даже не дышал.

Волк наклонил голову и коснулся носом его руки. Как вчера. Но сегодня он задержался дольше.

Его мокрый нос прижался к ладони, и Матвеич почувствовал, как горячий язык один раз, быстро, шершаво прошелся по его разбитым костяшкам. Потом волк отвернулся и лег обратно рядом с волчицей. Матвеич стоял с вытянутой рукой.

Он смотрел на свою ладонь, на мокрый след от языка хищника. И что-то внутри него, что-то жесткое, окаменевшее, державшееся десятилетиями, дало трещину. Не сломалось, не рухнуло.

Просто дало трещину, тонкую, как волос. Но сквозь нее хлынул свет. — Пошли, — сказал он Павлу, и его голос был другим. — Пошли домой. Завтра вернемся.

Они возвращались каждый день, семь дней подряд. Каждое утро Матвеич вставал в пять, грел молоко, кормил волчат, укладывал рюкзак и шел через лес к выворотню. Павел шел с ним.

Каждый раз. Без вопросов. На третий день волчица открыла глаза.

На четвертый — подняла голову и зарычала на Павла. Матвеич рассмеялся. Впервые за долгое время.

Хрипло, коротко, но рассмеялся. Рычание означало силу. Силу, которая возвращалась. На пятый день она попыталась встать.

Не смогла. Упала. Попробовала снова.

На шестой день стояла, на трех лапах, покачиваясь, как пьяная, но стояла. Четвертая лапа висела, забинтованная, неподвижная. Она никогда не будет прежней.

Два пальца Матвеич отрезал сам стерилизованным ножом на третий день, когда началась гангрена. Волчица выла. Седой метался вокруг.

Павел держал ее голову, прижимая к земле, и плакал, не стыдясь слез. Но лапу спасли. Культя заживала. Жизнь побеждала.

На седьмой день Матвеич принес волчат. Нес их в той же коробке из-под тушенки, прижимая к груди. Они выросли, окрепли.

Двое покрупнее возились, толкались, пытались выбраться. Упрямый лежал тихо, но его глаза были открыты. Наконец открыты.

Мутно-голубые, бессмысленные, слепые щенячьи глаза, которые еще ничего не видели, но уже смотрели в мир с упрямым, яростным любопытством. Матвеич поставил коробку у входа в нишу, отступил, ждал. Волчица подняла голову.

Ее ноздри затрепетали. Она втянула воздух, и ее тело изменилось. Мышцы, расслабленные болезнью и болью, напряглись.

Глаза расширились. Она узнала запах. Она узнала их.

Она поползла к коробке на трех лапах, волоча забинтованную четвертую. Она ползла по земле, и из ее горла шел звук, который Матвеич никогда раньше не слышал от волка. Тихое, мелодичное поскуливание, нежное, зовущее.

Материнский зов. Древний, как сама жизнь. Волчата ответили хором…