Я год ухаживала за больной свекровью одна, а перед смертью она оставила мне странную просьбу
Марина стояла у гроба и принимала соболезнования. Она кивала, благодарила, но внутри её от каждого всхлипа на экране поднималась тошнота. Она знала, что за этими слезами стоят снежные склоны курорта, дорогой номер и Олеся с бокалом в руке.
Кремация обошлась в сорок тысяч — последние деньги с кредитки. Поминальный обед стоил ещё пятнадцать, и их пришлось снова занимать у подруги, которая уже тяжело вздыхала, видя её имя на экране телефона. Девять дней, сорок дней, документы, справки, урна, очередь в конторе — всё это Марина прошла как во сне. Слёз на людях не осталось. Она выплакала их ночами у дивана Ганны Васильевны.
Богдан прислал короткое сообщение: «Прах оставь в городском колумбарии, так удобнее будет приезжать».
Марина усмехнулась, прочитав это. Он не собирался приезжать никуда. А Ганна Васильевна хотела вернуться в деревню, к старому дому, к земле, где прожила жизнь и где под ящиком с картошкой лежала её последняя воля.
До деревни Марина добиралась долго. Сначала тряский автобус по разбитой зимней дороге, потом случайная попутка до окраины. Старый дом Ковалей стоял у оврага, за покосившимся забором, среди заснеженного бурьяна. Ставни были прибиты крест-накрест, калитка скрипела так жалобно, будто жаловалась на одиночество. Замок не поддавался, пока Марина не нашла в сарае бутылочку масла и не капнула в проржавевшую скважину.
В доме пахло сыростью, мышами и давно не топленной печью. Паутиной затянуло углы, на полу лежали следы мелких лап, на стене висела выцветшая фотография молодых Ганны и Назара. Марина поставила урну на комод рядом с этой фотографией, зажгла свечу перед старой иконой и долго стояла, не зная, что сказать.
Ночевала она на продавленном диване, не раздеваясь, укрывшись всеми одеялами, которые нашла в шкафу. От них пахло нафталином, пылью и чужой старостью. Дом скрипел под ветром, что-то шуршало на чердаке, свеча потрескивала у иконы, отбрасывая по стенам живые тени. Марина не спала. Она думала о словах Ганны Васильевны и боялась рассвета так же сильно, как ждала его.
Когда небо посерело, она взяла из сарая лопату и пошла к летней кухне. Небольшая постройка в глубине двора давно осела, дверь разбухла от сырости и открылась только после того, как Марина навалилась на неё плечом. Внутри стояла старая буржуйка с перекошенной дверцей, на полке темнели кастрюли, банки с засохшим вареньем покрывал толстый слой пыли.
Крышка погреба оказалась тяжёлой, петли заскрипели. Марина спустилась вниз по шатким ступеням, подсвечивая себе телефоном. Сырые стены блестели, воздух был холодным и глухим. На полках стояли пустые банки, в углу — ящики с проросшей картошкой. Самый большой из них она с трудом сдвинула в сторону. Потом подняла лопату и начала копать.
Глина была плотной, слежавшейся, будто не хотела отдавать то, что хранила столько лет. Марина работала молча, дыша тяжело, пока металл лопаты не ударился обо что-то твёрдое. Она опустилась на колени и стала разгребать землю руками. Под ногтями забилась грязь, пальцы онемели от холода, но она не остановилась, пока не вытащила жестяную коробку, обмотанную несколькими слоями плёнки и перевязанную бечёвкой.
На крыльце летней кухни, под низким серым небом, она разорвала плёнку и открыла крышку. Внутри лежала банковская выписка, жёлтый конверт с сургучной печатью и сложенные вчетверо листы…
