Я год ухаживала за больной свекровью одна, а перед смертью она оставила мне странную просьбу
— После похорон поедешь в деревню, — продолжала Ганна Васильевна, притягивая её ближе. — В летней кухне есть погреб. Там ящик с картошкой. Под ним копай. Жестяная коробка. Всё, что там, — тебе. Слышишь? Тебе оставила. Ты мне стала дочерью, настоящей. А он… он чужой оказался не только кровью.
— Мама… — вырвалось у Марины, и она сама испугалась этого слова.
Ганна Васильевна улыбнулась едва заметно. На мгновение её измученное лицо разгладилось.
— Вот теперь правильно, — прошептала она. — Посиди рядом. Я очень устала.
Её рука ослабла. Дыхание стало тише, потом между вдохами легла длинная пауза. Марина ждала следующего вдоха, но его не было. Она сидела неподвижно, всё ещё согревая в ладонях остывающую руку, а за окном метель заметала город, двор, дороги — словно закрывала белой пеленой всё, что было прежде.
Она набрала Богдана. Сначала один раз, потом второй, третий. Телефон молчал. После шестого звонка пришло сообщение: «На встрече, говорить не могу. Что случилось?»
Марина долго смотрела на экран, потом написала: «Мама умерла».
Две отметки о прочтении появились сразу. Ответа не было.
Он позвонил через три часа. К тому времени врач уже констатировал смерть, необходимые службы оформили документы, а Марина сидела на кухне и смотрела в одну точку.
— Как это? Когда? — голос Богдана дрожал так убедительно, что у неё свело скулы. — Я ведь только недавно с ней говорил! Мамочка моя…
— Ты ей два месяца не звонил, — сказала Марина ровно. — Я каждый день видела её телефон.
— Ты сейчас в шоке, — тут же ответил он мягким, снисходительным тоном. — Тебе кажется, ты что-то помнишь, но ты измучена. Марин, послушай. Я не смогу приехать. Проект на финальной стадии. Если сорвусь сейчас, всё рухнет, меня просто выбросят.
— На похороны матери ты тоже не приедешь?
— Не дави на меня! — раздражение прорезалось наружу, но он быстро смягчил голос. — Я всё верну. Всё компенсирую. Только потерпи ещё немного. Ты же сильная.
Похороны Марина организовала сама. В небольшом зале крематория собрались соседи Ганны из деревни, две дальние родственницы из другого города, несколько коллег Марины, которые пришли не из любопытства, а потому что видели, как она держалась последние месяцы. Они помогали с венками, молча обнимали её, подносили воду.
Рядом с фотографией Ганны Васильевны, перевязанной чёрной лентой, стоял планшет. С экрана смотрел Богдан в тёмной рубашке на фоне белой стены гостиничного номера. Он плакал красиво — с влажными глазами, с рукой на груди, с надломленным голосом.
— Мамочка, прости меня… Я так хотел успеть, так старался заработать тебе на лечение…
Соседки шептались, вытирая глаза платками:
— Бедный сын, так далеко, не смог проститься.
— Видно же, убивается.
— Ганна всегда им гордилась..
