Я молча оставила ему прощальный подарок. Неожиданная развязка одного очень наглого обмана
Мария взяла серьги и медленно подошла к окну. Она разжала ладонь. Золото блеснуло в свете уличного фонаря и исчезло в темноте двора, упав прямо в глубокую лужу. Она вернулась к столу и взяла ручку. Ей предстояло составить список всех, кто помогал Виктору. Этот список должен был стать его приговором.
В полночь в дверь ее номера тихо постучали. Мария замерла, сжимая в руке тяжелую связку ключей. Стук повторился — три коротких, размеренных удара. Так стучал только один человек.
Она медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. В тусклом свете коридора стоял Виктор. Его лицо было бледным, а глаза лихорадочно блестели. В руках он держал ту самую синюю папку, которую она, как ей казалось, надежно спрятала.
Мария медленно отошла от двери. Она не стала запирать замок на вторую задвижку. В этом узком пространстве, пропахшем сыростью и безнадежностью, лишние преграды только усиливали чувство ловушки. Она села на край скрипучей кровати, положив руки на колени. Пальцы чувствовали грубую фактуру дешевого покрывала.
Виктор вошел молча. Он не стал снимать тяжелое кашемировое пальто. На его плечах еще блестели мелкие капли дождя. Он окинул взглядом комнату: облупившуюся краску на подоконнике, треснувшее зеркало над умывальником, стопку бумаг на столе. Его присутствие здесь казалось инородным, как дорогой хронометр в куче промышленного мусора.
Он положил синюю папку на край стола, прямо поверх ее записей. Глубокая царапина на пластике теперь была испачкана чем-то серым, похожим на уличную грязь. Виктор присел на единственный стул. Дерево под его весом предупреждающе хрустнуло. Он долго смотрел на свои руки, переплетая длинные, ухоженные пальцы.
— Ты оставила диктофон, — его голос был сухим, лишенным всяких эмоций. — Старый отцовский «Олимпус». Он лежал прямо за фальш-панелью, на стопке моих тетрадей. Я услышал, как внутри вращаются катушки. В тишине пустой гардеробной этот звук был громче церковного колокола.
Виктор поднял на нее глаза. В них не было раскаяния, только холодный, расчетливый гнев человека, совершившего техническую ошибку. Он вспомнил, как в тот вечер потянулся за шампанским. Как его рука коснулась холодного металла записывающего устройства. И как в этот момент он осознал, что каждое его слово, произнесенное за последние два месяца, теперь принадлежит не ему.
— Когда я вытащил его, индикатор еще мигал красным, — продолжал Виктор. — Я понял, что ты была там. Совсем рядом. В паре сантиметров от меня, за вешалками с твоими собственными платьями. У меня волосы дыбом стали не от страха перед законом, Маша. А от того, насколько методично ты меня переиграла в моем же доме.
Мария молчала. Она смотрела на пятно сырости на потолке, напоминающее очертания какого-то странного острова. В голове всплыла деталь: три года назад Виктор сам учил ее, как важно фиксировать детали переговоров. «Слова исчезают, Маша, а пленка помнит всё», — говорил он, настраивая этот самый диктофон. Теперь ученица превзошла учителя.
— Чего ты хочешь? — Виктор подался вперед. — Деньги? Квартиру? Я могу переписать всё на тебя завтра утром. Нотариус Савельев сделает нужные бумаги. Мы аннулируем залоги. Ты просто отдашь мне оригинал кассеты и ту копию, которую ты сделала у Кузьмина.
Он знал о ее визите к адвокату. Мария не удивилась. В их мире за каждым шагом следили люди, чья верность измерялась толщиной конверта. Она медленно поднялась с кровати и подошла к окну. Внизу, во дворе гостиницы, стояла его черная машина. Мотор работал, из выхлопной трубы шел густой белый пар, растворяющийся в ночном тумане…
