Я не стала спорить с мужем у дверей квартиры, а просто сказала то, после чего праздник замер.

Назар вернулся через два часа. Выглядел так, будто таскал тяжести всю ночь: глаза красные, лицо усталое, волосы взъерошены.

— Как она?

— Нормально, — он сел, не снимая усталости с плеч. — Приехал, она лежит, держится за грудь, стонет. Давление нормальное. Спрашиваю, что болит, где именно. Говорит: сердце. Предлагаю вызвать врачей — не хочет. Ей, видите ли, нужно, чтобы я рядом посидел. Дал успокоительное, подождал, она вроде уснула.

Соломия молчала. Всё было слишком очевидно. Болезнь как повод, тревога как крючок, материнская слабость как верёвка, за которую можно снова тянуть взрослого сына.

— Назар, это манипуляция.

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Возможно. Но я не мог не поехать.

— Понимаю. И она понимает. Поэтому и звонит.

— Что мне делать?

— Каждый раз предлагать врачей. Если ей правда плохо, пусть принимает помощь. Если отказывается, значит, ей нужен не врач, а ты рядом по первому требованию.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. Через несколько дней Мирослава Павловна позвонила снова. Теперь у неё кружилась голова. Назар поехал. Вернулся быстрее: ничего страшного, просто «страшно одной». Потом звонки стали повторяться. Раз в два дня. Давление, сердце, слабость, просьба приехать и посидеть.

Назар мотался к матери после работы, возвращался поздно и с каждым разом выглядел всё более разбитым. Он плохо спал, вздрагивал от звонков, стал раздражительным. Соломия видела, как Мирослава Павловна нашла старую кнопку вины и нажимает на неё снова и снова.

После очередного вызова Соломия не выдержала.

— Так нельзя. Она специально тебя выматывает.

— А что я должен сделать? — вспыхнул Назар. — Не ехать? А если однажды ей правда станет плохо?

— Тогда она должна вызвать врачей.

— Она боится.

— Она не боится. Она управляет тобой.

— Это моя мать.

— Я знаю. Но она разрушает нашу семью.

— Не начинай.

— Если ей нужен постоянный присмотр, надо думать о сиделке или специальном уходе. Если нет — хватит играть в умирающую.

Назар вскочил.

— Ты слышишь, что говоришь?

— А ты видишь, что происходит?

Они поссорились. Назар ушёл на балкон и закурил, хотя давно бросил. Соломия осталась на кухне — злая, испуганная, бессильная. Война, которую она остановила у порога, просочилась внутрь другим способом: через звонки, жалобы, чувство вины и усталость.

Она позвонила Дарине и выговорилась почти без пауз. Подруга слушала, потом сказала:

— Может, тебе самой к ней съездить?

— Думаешь, это что-то изменит?

— Не знаю. Но сейчас она играет через Назара. Ты всё время отбиваешься издалека. Хотя бы скажешь ей прямо.

Соломия долго молчала, глядя на тёмное окно кухни.

— Наверное, попробую…