Я не стала спорить с мужем у дверей квартиры, а просто сказала то, после чего праздник замер.

День они провели вдвоём. Включили фильм, но почти не следили за сюжетом. Лежали на диване, иногда касались друг друга руками, будто проверяли, не исчезла ли связь окончательно. Между ними ещё стояло вчерашнее: горькое, неловкое, тяжёлое. Доверие придётся восстанавливать не обещаниями, а поступками. Соломия это понимала. И видела, что Назар тоже понимает.

Вечером позвонила Дарина.

— Ну что, блудный муж нашёл дорогу домой?

— Нашёл.

— И?

— Извинился. Сказал, что был идиотом.

— В этом он, по крайней мере, точен. Веришь?

Соломия посмотрела на Назара, который на кухне искал сахарницу и делал вид, что ничего не слышит.

— Хочу поверить. Дальше посмотрим.

— Границы держи, — сказала Дарина. — Его мать не растворится в воздухе.

— Знаю.

Первые дни после свадьбы прошли удивительно спокойно. Назар уходил на работу, возвращался вечером, помогал по дому, сам спрашивал, что купить, мыл посуду, не спорил по мелочам. О матери почти не говорил. Соломия видела, что тема болит, но он будто боялся коснуться её и снова всё разрушить.

Мирослава Павловна не звонила. Совсем. Полная тишина. Наивная часть Соломии хотела поверить, что свекровь остыла, поняла границу и отступила. Более трезвая часть знала: такие люди не исчезают просто потому, что их остановили.

На пятый день Назар сказал:

— Я к маме заеду. Посмотрю, как она.

— Хорошо. Передавай привет.

Он усмехнулся без радости.

— Сомневаюсь, что она захочет его слушать.

Он уехал днём. Соломия осталась одна и занялась уборкой: разобрала шкаф, протёрла полки, пропылесосила. Руки работали, чтобы голова не зацикливалась на Мирославе Павловне. Но мысли всё равно возвращались к ней. Нельзя вечно делать вид, что матери мужа не существует. Когда-нибудь им придётся искать хотя бы холодный нейтралитет.

Назар вернулся около десяти. Лицо мрачное, плечи опущены.

— Как она?

— Молчит. Открыла, ушла на кухню. Я пытался говорить — ни слова. Продукты поставил в холодильник, кран починил, посидел и ушёл. Даже не попрощалась.

Соломия обняла его.

— Ей нужно время.

— Или ей нужно, чтобы я приполз на коленях, — глухо ответил он.

— Тогда это её выбор.

Он прижался к ней, и Соломия почувствовала, как напряжено его тело. Назар боялся потерять мать. Или думал, что уже потерял. Но Соломия знала: Мирослава Павловна не из тех, кто отпускает навсегда. Она слишком привыкла управлять сыном, чтобы просто уйти в молчание.

Прошла неделя, потом другая. Жизнь начала возвращаться в ритм. Они работали, ужинали вместе, смотрели сериалы, спорили о бытовых мелочах и мирились над чаем. Назар постепенно приносил свои вещи, но теперь спрашивал, куда что поставить. Соломия замечала эти маленькие проявления уважения и ценила их.

Мирослава Павловна продолжала держать холодную паузу. Назар ездил к ней раз в неделю и возвращался подавленным. Она не разговаривала, не брала продукты из рук, но позволяла что-нибудь починить. Тишиной она наказывала не хуже криком. Однажды Соломия предложила:

— Может, мне самой съездить? Попробовать поговорить?

Назар сразу покачал головой.

— Не сейчас. Она взорвётся, если тебя увидит.

Соломия не стала настаивать. На работе история уже разошлась среди коллег. Кто-то из гостей пересказал, кто-то добавил подробности, и теперь на Соломию смотрели с интересом и скрытым одобрением. Особенно женщины, которые сами годами жили рядом с властными свекровями.

— Правильно сделала, — сказала Зоряна, старшая сотрудница салона. — В таких делах потом поздно. Въехала — и всё, выживай как умеешь.

— Я тоже так подумала.

— Значит, хорошо подумала. Не каждая сразу может.

Эти слова поддерживали. Не потому, что Соломия искала похвалы, а потому что подтверждали: она не жестокая, не неблагодарная, не сумасшедшая. Она просто не позволила чужому человеку занять её дом.

Три недели после свадьбы почти сложились в мирную жизнь. И именно тогда, вечером, когда Соломия мыла посуду, а Назар за ноутбуком разбирал рабочие чертежи, его телефон зазвонил. Звук прозвучал резко, неприятно. Назар взглянул на экран и мгновенно напрягся.

— Мама, — сказал он тихо и принял вызов.

Соломия не слышала слов, только тон: быстрый, сбивчивый, почти истеричный. Лицо Назара менялось: удивление, тревога, испуг.

— Что? Сейчас? Сердце?.. Врачей? Почему нет?

Он отключился и вскочил.

— Ей плохо. Говорит, сердце прихватило. Просит приехать. Врачей вызывать не хочет.

Соломия вытерла руки полотенцем. Подозрение возникло мгновенно, неприятное и тяжёлое.

— Очень удобно после трёх недель молчания.

— Соломий, — резко сказал Назар, — я не могу не поехать. А если правда?

— Езжай. Только предложи врачей ещё раз. И смотри внимательно.

Он кивнул, схватил куртку и выбежал. Соломия осталась одна с телевизором, который говорил в пустоту. Каждый звук за дверью заставлял её прислушиваться, хотя она понимала: настоящая беда, возможно, уже не за дверью, а в их браке…