Я не стала спорить с мужем у дверей квартиры, а просто сказала то, после чего праздник замер.

— Нет, мам, — Назар покачал головой. — Она просто защищает наш дом. А ты пытаешься всё разрушить.

— Я? — Мирослава Павловна рассмеялась резко, почти зло. — Я тебя растила, ночами не спала, работала, чтобы ты человеком стал. А теперь какая-то девка будет рассказывать мне, что я разрушительница?

— Не говори так о моей жене.

Фраза прозвучала тихо, но твёрдо. Соломия повернула голову к Назару. Впервые он сказал это не после её просьбы, не оправдываясь, а сам.

Мирослава Павловна тоже услышала. Её лицо перекосилось.

— Жена? Да я тебе жену достойную найду. Не продавщицу с ипотекой.

Соломия медленно поднялась. Назар попытался удержать её за руку, но она мягко высвободилась.

— Мирослава Павловна, я понимаю, что вы меня ненавидите. Понимаю, что вам больно отпускать сына. Но если вы продолжите давить на него, вы потеряете не меня, а его. Потому что однажды он устанет приезжать туда, где его любят только послушным.

— Замолчи! — закричала свекровь. — Наглая, бессовестная! Это ты его отнимаешь!

— Я не отнимаю. Я строю с ним семью.

— Вон!

Мирослава Павловна схватила со стола кружку и швырнула. Соломия успела отпрянуть. Кружка разбилась о стену, осколки рассыпались по полу.

Назар вскочил.

— Мам, ты что делаешь?

— Вон из моего дома! Оба вон! Назар, тебе здесь тоже нечего делать, раз стал предателем!

Она дрожала от злости, лицо пошло пятнами. Назар стоял ошарашенный. Соломия взяла его за руку.

— Пойдём.

Они вышли под крики Мирославы Павловны. На лестнице Назар молчал. В машине он опустил голову на руль и прошептал:

— Что я наделал…

— Ты сделал то, что должен был, — сказала Соломия твёрдо.

— Она же моя мать.

— И останется матерью. Но ты больше не её собственность.

Он не ответил. Всю дорогу домой сидел с каменным лицом. Соломия не трогала его. Ему нужно было пережить не только ссору, но и разрушение привычного мира, где мама всегда права, а он всегда обязан.

Дома Назар сразу лёг на диван и отвернулся к стене. Соломия села рядом, положила ладонь ему на плечо.

— Всё наладится.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но мы вместе. Значит, выдержим.

Он молчал. Соломия пошла на кухню, начала резать овощи к ужину. Нож ровно стучал по доске, и этот звук немного успокаивал. Она снова спрашивала себя, правильно ли настояла на поездке. Может, надо было ждать? Но ждать означало дать Мирославе Павловне ещё недели, месяцы, может, годы на то, чтобы ломать их жизнь по кусочку.

За ужином Назар почти не ел. Водил вилкой по тарелке, смотрел вниз. Потом ушёл в спальню и закрыл дверь. Соломия убрала со стола, вымыла посуду, села с книгой, но не поняла ни одной строки. Около полуночи из спальни донёсся приглушённый звук.

Она вошла. Назар лежал лицом в подушку, плечи вздрагивали. Он плакал. Соломия легла рядом, обняла его со спины и гладила по волосам, пока дыхание не стало ровнее.

— Я её потерял? — спросил он хрипло.

— Нет. Просто теперь всё будет иначе.

— А если она никогда не простит?

— Тогда это будет её решение. Не твоё.

Он повернулся к ней, уткнулся лицом в плечо. Так они и уснули — в одежде, поверх одеяла, держась друг за друга, будто после долгого шторма.

Утром Назар выглядел спокойнее. Они поздно позавтракали, и он даже улыбнулся, когда Соломия рассказала историю о клиенте, который пытался зарядить телефон от выключенной розетки и обвинял аппарат в упрямстве.

— Знаешь, — сказал Назар, глядя в кружку, — мне, наверное, правда пора взрослеть.

— Ты уже взрослый. Просто тебе долго не давали почувствовать это.

Он кивнул.

— Если она позвонит, я скажу то же самое.

— Скажешь.

— И не поеду по первому требованию.

— Не поедешь, если это снова игра.

В тот день Мирослава Павловна не позвонила. Телефон молчал утром, днём, вечером. Соломия почти физически ждала звонка: вот сейчас, вот сейчас экран загорится. Но тишина держалась. Свекровь выбрала молчание как новое оружие…