Свекровь ехала к нам с двумя фурами вещей, а муж был уверен, что я ничего не смогу изменить

— Дарина, сначала нотариус, — произнес Назар так уверенно, будто уже держал в руках не только свой паспорт, но и половину ее квартиры. — Все остальное потом. Не заставляй маму нервничать, ей и без того тяжело.

Он неторопливо провел ладонью по воротнику рубашки и замер у стола с видом человека, который пришел не просить, а объявлять решение. Дарина сидела напротив, крутя ложечку в чашке с давно остывшим чаем. Тонкий звон о фарфор звучал в кухне почти насмешливо, отмеряя каждую секунду его самодовольства.

Квартира, светлая двухкомнатная, с окнами во двор и солнечной полосой на полу по утрам, была для Дарины не просто жильем. Родители складывали на нее деньги годами: брались за подработки, откладывали отпуск, ужимались в мелочах, закрывали старые обязательства и снова копили. Они хотели, чтобы дочь жила спокойно, а не считала каждый месяц чужую аренду и не переезжала с коробками из угла в угол. Для Дарины в этих стенах было слишком много родительского труда: каждая розетка, каждая полка и каждая ровная линия свежей плитки напоминали ей, какой ценой досталась эта уверенность.

Назар появился здесь после свадьбы всего полгода назад. Вместе с ним в шкафах поселились одинаковые джинсы, спортивные банки с громкими обещаниями на этикетках, коробки с рыболовными снастями и привычка рассуждать о будущем так, словно все уже принадлежало ему. Поначалу Дарина убеждала себя, что так и выглядит притирка: спорят, мирятся, привыкают, уступают. Он оставлял чашки не там, где надо, громко строил планы, забывал о просьбах, а она училась не раздражаться из-за мелочей. Но потом в их планы уверенной походкой вошла его мать, Мирослава Романовна, и принесла с собой идею, которую Назар называл исключительно разумной.

— Документы я подпишу только после перевода, — сказала Дарина ровно и взяла из блюдца сухое печенье. — Мы договорились без двусмысленностей. Твоя мама продает дом, перечисляет мне сумму за половину квартиры, я отдаю эти деньги родителям, чтобы они закрыли долги после ремонта дачи. Потом Мирослава Романовна занимает свободную комнату, а я оформляю долю на тебя. Именно в таком порядке.

Назар всплеснул руками, и фикус на подоконнике опасно качнулся от его резкого жеста. Цветок ему давно не нравился: слишком живой, слишком молчаливый и, главное, никак не реагировал на его важный тон.

— Значит, мне и маме ты не доверяешь? — протянул он с обидой, уже приготовленной заранее. — Дом продан, люди ключи забрали. Мама сидит на сумках, понимаешь? Давай оформим бумаги сейчас, а перевод она сделает чуть позже. Банковские задержки, комиссии, вся эта волокита. Мы же не чужие, чтобы каждую копейку через калькулятор прогонять.

Дарина откусила печенье и заставила себя медленно прожевать. Сухие крошки царапнули горло, зато дали несколько лишних секунд не сказать того, что вертелось на языке.

— Не чужие как раз не меняют условия в последний момент, — ответила она. — Когда деньги появятся у меня на счете, я возьму документы и поеду с тобой куда скажешь. Пока я вижу только разговоры.

— Ты стала мелочной, — бросил Назар, переходя к любимому обвинению. — Мама ради нас дом покинула, место, где прожила всю жизнь. А ты цепляешься за формальности, будто мы тебя ограбить пришли.

Он отвернулся, ушел в спальню и так хлопнул дверью, что на полке дрогнула фотография в рамке. Дарина даже не поднялась. Дверь была крепкая, дорогая; если Назар решит выражать через нее свои чувства, чинить ее придется ему…