Я уже собирала вещи мужа, уверенная, что он растратил наши сбережения. Деталь, лишившая нас дара речи
Его грудь ходила ходуном. Он посмотрел на разбитый телефон, затем перевел тяжелый, ледяной взгляд на жену. В этом взгляде больше не было ни любви, ни сочувствия — только глухая стена отчуждения. Не сказав ни слова, он круто развернулся, шагнул в коридор, сдернул с крючка свою кожаную куртку и, даже не обувшись, в одних носках, вылетел на лестничную клетку. Тяжелая металлическая входная дверь хлопнула с такой чудовищной силой, что с дверного косяка на линолеум посыпалась мелкая белая штукатурка, а в ушах еще долго стоял гул.
Олеся осталась одна. Она медленно опустилась на кровать, уткнулась лицом в брошенное Русланом влажное полотенце и зарыдала. Она проплакала весь вечер и половину ночи. Слезы обжигали лицо, горло саднило от рыданий. Весь ее мир, который она так старательно строила, рухнул за один час. Квартира, казавшаяся такой уютной, теперь давила на нее пустыми стенами. Утром, когда истерика немного поутихла, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове и опухшие, красные глаза, она дрожащими руками собрала осколки разбитого телефона. Экран не работал, но сим-карту удалось переставить в старый, кнопочный аппарат, валявшийся в ящике стола. Едва включив его, она набрала номер подруги Марины. Они дружили больше двадцати лет, еще со школы, сидели за одной партой, делились первыми секретами. Марина всегда была ее спасательным кругом.
— Приезжай, — только и смогла всхлипнуть Олеся в трубку, услышав знакомый голос. — Приезжай срочно. Мне так плохо, Марин. Так плохо, что слов нет. Мир рушится.
Марина примчалась через час. Как всегда безупречная, несмотря на раннее утро: идеально уложенная челка, яркий макияж, скрывающий любые следы недосыпа, шлейф дорогих, тяжелых французских духов, которые мгновенно заполнили тесную прихожую Олеси. Она была одета в новое, явно недешевое кашемировое пальто песочного цвета. Марина по-хозяйски прошла на кухню, не снимая сапог, скинула пальто на стул и уселась за стол, приготовившись слушать.
Олеся, путаясь в словах, глотая слезы, рассказала ей всё. Про пустой комод, про пропавшие два миллиона, про ссору, про ужасные обвинения Руслана и свой срыв. Марина слушала молча, не перебивая, лишь время от времени поджимая свои ярко накрашенные губы и качая головой.
— Лесь, — начала она медленно, когда поток слов Олеси иссяк. Тон ее был снисходительным, полным превосходства взрослого человека, разговаривающего с наивным ребенком. — Ты в своем уме вообще? Или прикидываешься дурочкой ради собственного успокоения?
— В смысле?
