Жена вернулась из клиники с новостью о беременности, но звонок врача на следующий день всё изменил

Из агентства я вышел другим человеком. Небо над городом было низким, воздух пах мокрым асфальтом, но в голове впервые за несколько дней воцарился порядок. Надо было исправить самое тяжелое — ту несправедливость, которую я совершил в доме Назара. Я сел за руль и поехал к нему, чувствуя, как с каждым километром вина становится тяжелее.

На этот раз я не бил в дверь. Нажал звонок и ждал. Долго. Наконец створка приоткрылась. Назар стоял на пороге, сгорбившись, держась рукой за косяк. Под глазом расплывался темный синяк, губа распухла. В его взгляде была усталость человека, который готовится получить новый удар.

— Прости, — сказал я сразу. — Если сможешь. Я пришел не ругаться. Нам нужно поговорить.

Эти слова дались труднее любого делового признания. Я привык отвечать за ошибки в проектах, исправлять сорванные сроки, платить неустойки, но здесь речь шла не о деньгах. Я ударил человека, который, возможно, сам был жертвой, и публично собирался уничтожить его имя. Назар смотрел на меня настороженно, не веря, что ночной визит может начаться с извинения. И я понимал: одного «прости» мало, впереди еще придется доказать делом, что я вернулся не из слабости, а из правды.

Он отступил, все еще не понимая. Мы прошли на кухню. На столе сиротливо стояла другая, уже остывшая кружка. Я положил телефон на клеенку и включил запись. Смех Оксаны, слова о плане «Б», о «бедном дураке», о том, что мы оба сыграли их сцену. По мере того как звучал ее голос, лицо Назара менялось: недоверие, шок, потом такое облегчение, что у него задрожали плечи.

Он закрыл лицо ладонью и долго молчал.

— Ты даже не представляешь, — выдохнул он наконец, — что ты сейчас сделал. Я эти дни думал, что действительно стал мерзавцем. Что сделал что-то непоправимое и не помню. Я боялся смотреть в зеркало.

Потом он рассказал все, что сохранила память о корпоративе. Оксана весь вечер держалась рядом, была особенно ласкова, приносила ему какой-то сладкий коктейль, уверяла, что это редкий напиток, который она сама выбрала. После нескольких глотков у него поплыло перед глазами. Это было не обычное опьянение: мысли вязли, тело становилось ватным, голос будто уходил куда-то в сторону. Дальше — провал. Утром он очнулся в чужом номере, раздетый, рядом с Оксаной. Она тут же устроила истерику, обвиняла его, говорила, что если Марко узнает, тот не переживет, угрожала официальным заявлением и требовала молчать.

Назар признался, что пытался восстановить в памяти хоть какую-то последовательность: коридор отеля, музыку из банкетного зала, чей-то смех, запах сладкого алкоголя. Но все распадалось на мутные пятна. Оксана же не давала ему времени прийти в себя. Она плакала, кричала, прикрывалась простыней, называла его чудовищем и повторяла, что одним заявлением уничтожит и его, и меня, и компанию. Он был так раздавлен стыдом и страхом, что принял ее версию почти без сопротивления. Теперь, слушая его, я понимал, насколько точно они рассчитали состояние человека, очнувшегося без памяти рядом с чужой женой.

Назар говорил тихо, без попытки себя приукрасить. В каждой фразе слышался стыд человека, которого заставили поверить в чужую версию собственной вины. Я слушал и ощущал, как моя злость на него превращается в глубокую, мучительную вину перед братом, которого я предал первым.

Мы просидели на кухне до серого предрассветного света. Нужно было не просто помириться. Нужно было заставить Оксану и ее невидимого Мирона поверить, что их план удался. Назар первым произнес то, что уже крутилось у меня в голове:

— Мы должны сыграть дальше. Пусть думают, что я уничтожен, а ты ослеп от злости.

Я крепко пожал ему руку.

— Завтра в офисе устроим такую сцену, что Оксана будет уверена: мы окончательно разорвали друг друга…