Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Голос был ровным. Немного чужим. Она сама его не узнала.

В избе несколько секунд не двигались и не дышали.

— Оксан! — начал Богдан.

Она посмотрела на него.

Просто посмотрела, без слёз, без объяснений. Он замолчал. Они вышли.

Все трое, один за другим, немного растерянно, как выходят люди, которые не понимают, что случилось, но чувствуют, что спорить сейчас не нужно. Дверь закрылась. Снаружи сразу послышался голос свекрови и тут же осёкся.

Стало тихо. По-настоящему тихо, впервые за весь день. Оксана и Марфа сидели друг напротив друга.

Печь потрескивала в углу. Герань на окне не двигалась. Долго никто не говорил.

Марфа не торопила. Она умела ждать, это чувствовалось. Наконец Оксана произнесла тихо, почти про себя:

— Я не знаю, чего я хочу.

Марфа лишь медленно кивнула.

— Я знаю, — ответила она.

Это не было утешением. Это не было обещанием.

Это было что-то другое, как первый вдох после долгого времени под водой. Странный. Непривычный.

Но это был воздух. Она произнесла эти слова в первый раз в жизни: «Я не знаю, чего я хочу». Казалось бы, ничего особенного.

Но именно с этой фразы начнётся то, что разрушит всё, что было выстроено за семь лет. Потому что, когда человек, который молчал очень долго, наконец открывает рот, молчать дальше уже не получается ни у кого.

Печь в углу тихонько потрескивала — негромко, равномерно, как будто вела какой-то свой неспешный счёт. Марфа не спешила.

Она пересела на стул у окна и сложила руки на коленях, так, как складывают, когда никуда не торопятся и торопиться не собираются. За стеклом ветка рябины качалась от ветра. Молчание в избе было не таким, как то, которое Оксана возила с собой последние годы: не тяжёлым, не требовательным.

Просто пространство, в котором можно было находиться. Оксана не планировала говорить. Она вообще ничего не планировала, сидела и рассматривала свои руки.

А потом вдруг начала медленно, как достают что-то из-под завалов, нащупывая осторожно, чтобы всё не обвалилось.

— Я вышла замуж в двадцать шесть, — сказала она. — Все вышли, и я вышла.

Произнесла и сама удивилась формулировке.

— Не полюбила и вышла, не решила и вышла. Просто все — и я.

— Ты любила его? — спросила Марфа негромко, без интонации — не осуждающей, не участливой.

Оксана подумала. Честно подумала, не так, как думают, когда знают ответ заранее, а как думают, когда ответ надо найти.

— Мне было с ним спокойно, — сказала она наконец.

Марфа приняла ответ без комментария.

И больше ничего не добавила, как будто это был полный ответ и она его приняла. Первый год Оксана вспоминала редко. Он был хорошим, и хорошее почему-то стёрлось быстрее, чем плохое. Съёмная квартира на третьем этаже, с видом на тополь.

По воскресеньям они готовили вместе: Богдан резал, она мешала, что-то горело, они смеялись. Обычная жизнь двух людей, которым друг с другом спокойно. Потом Богдан сказал однажды за ужином, без особого предисловия:

— Мама говорит, что пора.

Оксана тогда не возразила. Она не видела причин, дети были где-то в будущем, расплывчато, как город, в котором никогда не был, но знаешь, что он существует. Не хотела и не «не хотела».

Просто, когда-нибудь, наверное. Пора стала первым кирпичом. Она не заметила тогда, как его положили.

Через год «пора» превратилось в «почему до сих пор нет?». И это был уже не кирпич, а вопрос, который задавали с разных сторон: мягко, с заботой, иногда вскользь, иногда в лоб. Вопрос рос, занимал место, вытеснял другие разговоры.

И в какой-то момент Оксана поняла, что живёт внутри этого вопроса, как живут в коммунальной квартире: тесно, без возможности закрыть дверь.

— Так началось, — сказала она негромко.

Первым был врач районной клиники — пожилой мужчина с усталым лицом. Он посмотрел на неё поверх очков и сказал:

— Бесплодие неясного генеза.

Произнёс буднично, как говорят: «Атмосферное давление понижено». Оксана помнила, как сидела потом в коридоре на пластиковом стуле и ждала, пока выпишут направление. И думала не «это ужасно», не «что теперь будет».

Думала: «Теперь все узнают». Стыд пришёл раньше горя. Это она сейчас понимала, тогда не понимала.

Тогда просто было что-то липкое внутри, что хотелось отмыть. Дома Богдан выслушал, помолчал и сказал:

— Мы справимся.

Оксана кивнула.

И только сейчас, в этой избе, почувствовала, почему эти слова тогда не помогли. «Мы справимся» — это инструкция. Не «Как ты?», не «Что ты чувствуешь?»

Задача поставлена, будем решать. Вперёд. На следующий день приехала Галина Степановна с бумажным пакетом, в котором был травяной сбор и распечатанный список монастырей, куда точно стоит съездить.

Ещё через день приехала мать с папкой. Папку она завела в тот же день, как узнала диагноз. Первая страница была уже заполнена.

— Диеты, иглоукалывания, — начала перечислять Оксана, и голос у неё стал немного быстрее, как бывает, когда говоришь о чём-то, что знаешь наизусть. — Потом психолог. Потом гормоны.

Потом другие гормоны. Потом снова диета, другая. Потом остеопат.

— Потом снова гормоны.

Марфа слушала, не перебивая.

— Ты сама выбрала хоть одного врача? — спросила она, когда Оксана замолчала.

Оксана открыла рот и остановилась. Первого нашла мать через подругу, которая точно знает хорошего специалиста. Второго порекомендовала свекровь: знакомая ходила, говорит, помогло.

Третьего Богдан нашёл в интернете, прочитал статью, позвонил, записал. Она сама — ни одного.

Оксана смотрела на Марфу и чувствовала что-то странное: не обиду, не злость. Скорее изумление. Как будто семь лет ходила по комнате и только сейчас посмотрела вниз, а пол-то не там, где она думала.

— Нет, — сказала она. — Ни одного.

Марфа ничего не прокомментировала…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇