Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Мать побледнела: она думала об опухолях. Теперь их со свекровью лица выражали одинаковый страх.

Марфа медленно повернулась к ним, ко всем троим. Заговорила ровно, без злобы и осуждения, как говорят о погоде или о том, что видят в окно:

— Вы трое там и живёте.

— Ваши страхи, ваши ожидания, ваша жалость.

Она сделала шаг в их сторону.

— Вас здесь в комнате четверо, а её вообще нет.

Тишина была такая, что стало слышно, как потрескивает печь. Богдан открыл рот. Закрыл.

Слова, которые он умел говорить на совещаниях и в машине, здесь не подходили, и он это, кажется, почувствовал. Оксана сидела неподвижно. Но что-то внутри неё, очень тихо и осторожно, сдвинулось с места.

Галина Степановна первой нашла слова — это у неё получалось всегда, в любой ситуации, требующей немедленного заполнения тишины.

— Мы только помочь хотим, — сказала она, обращаясь к Марфе и прижимая икону к груди обеими руками, как щит. — Вы поймите правильно. Мы не со злом приехали. Мы для неё, всё для неё.

На последнем слове её голос едва заметно дрогнул.

Марфа стояла у окна и молчала. На лице у неё было то же выражение, что и после прикосновения: не злость, не осуждение, а усталое терпение человека, который ждёт, пока закончится дождь.

— Это не порча, — отчётливо, почти отрезая каждое слово, сказала Лариса Петровна. — Это медицинская история. Не нужно мистифицировать.

Она снова открыла папку, как будто та могла что-то опровергнуть или доказать.

— Есть конкретные показатели, есть протоколы.

— Хорошо, — перебил Богдан, поднимаясь со своего места.

Он говорил спокойно, с той интонацией, которая обычно помогала ему закрывать споры на работе.

— Хорошо. Давайте по делу. Что нужно сделать? Травы, процедуры — скажите, мы готовы.

Марфа молча смотрела на него. Богдан не нашёл, что добавить.

Тогда все трое заговорили одновременно: мать — про протоколы, свекровь — про молитвы, Богдан — про то, что нужно конкретно понять, что от них требуется. Голоса сплетались, перебивали, наслаивались один на другой, и в маленькой избе этого шума стало неожиданно много, как будто кто-то включил радио на полную громкость в пустой комнате.

Оксана сидела в центре всего этого и смотрела на свои руки. Руки лежали на коленях, смирно, ладонями вниз. Обычные руки.

Чуть красноватые от холода, со старым шрамом на указательном пальце левой руки: порезалась когда-то о стекло, давно, не помнит когда. Оксана рассматривала этот шрам и думала, что совершенно не помнит обстоятельств. Голоса за спиной стали похожи на звук работающего телевизора в соседней комнате, когда слышишь, что кто-то говорит, но слова уже не разбираешь и не стараешься.

Она вспомнила вдруг, неожиданно, как вспоминают запах детства, что семь лет назад рисовала. Несерьёзно, не на продажу. Просто покупала акварельные краски в маленьком магазинчике у метро и рисовала по вечерам что придётся: окна, руки, лица из головы.

Потом перестала. Не до того, сказала она себе однажды. Краски убрала в коробку.

Коробку поставила на антресоль. Больше не вспоминала. Или почти не вспоминала.

Потом вспомнила, как годы четыре назад сказала Богдану, что хочет поехать на море. Одна. Просто взять билет и поехать, на пять дней, в ноябре, когда дёшево и людей мало.

Богдан посмотрел на неё тогда так, как смотрят на человека, который сказал что-то неприличное за столом: быстро, с коротким замешательством — и сразу отвёл глаза.

— Ну зачем одна? — сказал он.

Оксана не поехала.

А потом пришло воспоминание, которое она не хотела. Которое последние несколько месяцев она каждый раз, как оно появлялось, торопливо прогоняла, как прогоняют муху, которая садится снова и снова. Последнее ЭКО, перенос эмбриона.

Она лежала на кушетке и ждала, пока можно будет встать. Нужно было лежать и думать, пожалуйста, получись. Пожалуйста, возьмись.

Пожалуйста. Так ей говорили: врач, мать, свекровь, статьи в интернете. Думай позитивно.

Верь. Хоти. Она думала, пожалуйста, дайте мне просто поспать.

Не получись. Не возьмись. Просто поспать.

Не ждать, не надеяться, не чувствовать этот холодный страх в груди, который теперь жил там постоянно, как квартирант, который не платит, но и не уходит. Просто лечь, и чтобы никто ничего не ждал. Оксана мотнула головой, почти незаметно, и прогнала это воспоминание снова.

Она не сразу поняла, что голоса стихли. Марфа сидела перед ней на низкой деревянной скамье, которую откуда-то взяла, пока Оксана не видела, так что они оказались лицом к лицу, почти на одном уровне. Старуха смотрела на неё спокойно, без жалости и без ожидания.

Родственники стояли в стороне, притихшие, как дети, которым сделали замечание. Богдан переминался с ноги на ногу. Мать сжимала папку.

— Ты когда последний раз сама чего-то хотела? — спросила Марфа негромко.

Не «ты хочешь детей?», не «ты любишь мужа?». Простой вопрос, без указания, чего именно. Оксана открыла рот.

И обнаружила, что там ничего нет. Не потому, что не хотела отвечать. Не потому, что стеснялась или боялась сказать лишнее.

А потому, что ответ, любой ответ, самый маленький, не находился. Как будто она потянулась к полке, которая должна была быть здесь всегда, и обнаружила пустое место. Это незнание ударило её куда-то под рёбра.

Неожиданно. Остро.

— Она хочет ребёнка, — сказала Галина Степановна, подходя ближе. — Конечно, хочет. Просто устала, это понятно, семь лет — это…

Марфа подняла на неё взгляд, коротко, без слов, без враждебности.

Галина Степановна замолчала на полуслове, как будто кто-то убавил ей звук. Лариса Петровна сделала шаг вперёд, Марфа посмотрела и на неё. Та тоже остановилась.

Богдан обошёл скамью, подошёл сзади и положил Оксане руку на плечо.

— Оксан, — сказал он тихо, — скажи ей. Ты же хочешь.

Рука лежала на плече, тяжёлая, тёплая, знакомая. Семь лет эта рука ложилась ей на плечо в клиниках, в машинах, на кухне, после отрицательных тестов. Всегда в одном месте.

Всегда с одной интонацией. Оксана уставилась на эту руку. Потом перевела взгляд на мать, на папку в её руках, потрёпанную по углам от долгого ношения.

Потом на свекровь, на икону, снова извлечённую из мешочка и зажатую в кулаке. Потом на Марфу, которая сидела и смотрела. Без папки.

Без иконы. Без руки на плече. Просто сидела и смотрела, ничего не требуя.

Что-то произошло внутри, не резко, не шумно. Тихо. Страшно.

Как будто долго шла по комнате в полной темноте, держась за стены, и вдруг кто-то включил свет. И оказалось, что комната совсем не такая, какой она её представляла. И стены совсем в других местах.

И выход не там. Оксана медленно подняла голову. Взяла руку Богдана двумя пальцами, аккуратно, без злости, и сняла её с плеча.

Окинула всех троих взглядом по очереди. Спокойно, как смотрят на вещи, которые нужно передвинуть.

— Выйдите вон, — сказала она…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇