19 лет, наша девушка стала ЖЕНОЙ ШЕЙХА… Но после первой ночи, попала в БОЛЬНИЦУ

— Тогда помоги мне.

Она кивнула. Но в этот момент дверь резко распахнулась. На пороге стоял сам Рашид.

Его темные глаза метнулись к флакону в моих руках, затем к лицу Надиры.

— Что это значит? — спросил он глухо и грозно.

Я прижала флакон к груди.

— Это значит, что я все знаю, Рашид. Знаю про твое проклятие. И знаю, что дело не в судьбе. Дело в яде.

Он шагнул вперед, но я не отступила. Впервые за все время я поняла, что боюсь не его. Я боюсь только лжи, которой пропитан этот дворец.

Рашид застал меня с уликой — стеклянным флаконом, от которого пахло не судьбой, а чужим злым умыслом. Его взгляд был тяжелым, как клинок, но впервые в нем не было пустоты. Там читались страх и вопрос.

— Откуда это? — спросил он.

— Оттуда, куда мне якобы нельзя, — ответила я. — Из западного крыла. Там, где твои жены давно стали портретами.

Он молчал. Надира отступила к стене, будто хотела слиться с камнем. Я протянула флакон Рашиду. Он не взял его — только покачал головой, как человек, которому достаточно одного взгляда на оружие, чтобы понять: оно заряжено.

— Ты рискуешь, Алина, — сказал он наконец.

— Я рискую меньше тех, кто пил воду, — ответила я. Голос дрогнул, но не сломался. — Ты говорил мне о проклятии. Теперь я вижу: твое проклятие — живые люди. Ты знаешь это. Почему молчишь?

Его лицо изменилось. Словно маска треснула, открыв то, что он слишком долго скрывал.

— Не здесь, — сказал он. — Пойдем.

Мы вышли в коридор. Дворец слушал нас, как пустыня слушает шаги. На повороте Рашид остановился и взглянул на Надиру:

— Ты останешься. Если кто-нибудь спросит, скажешь, что я так велел.

Она кивнула и исчезла в тени.

Мы шли долго: мимо ниш с лампадами, мимо резных арок, мимо фонтанов, которые будто вечно шептали. Рашид привел меня в маленький зал, где не было ничего лишнего: низкий стол, два ковра, кувшин и две чаши. Он сам запер дверь, задвинул щеколду и только потом сел напротив.

— Я не лгал, — сказал он. — Мне твердили о проклятии с той ночи, когда умерла моя первая жена. Я искал знаки, молился, платил знахарям, клялся больше не приближаться к женщинам. И все равно терял их. С каждым разом слово «проклятие» казалось все правдоподобнее. Иначе мне пришлось бы обвинить живых и поднять меч на собственную кровь.

— На брата, — сказала я прямо…