Бабушка нашла в лесу коляску… А то, что было внутри, изменило её жизнь навсегда

— Бабушка, — сказала Олеся, — пойдём домой. Замёрзла ты.

Они пошли. Изба Ганны Богдановны стояла в конце деревни, у самой реки. Это был ещё крепкий пятистенок, срубленный когда-то её мужем-покойником, но уже кое-где просевший, с почерневшими венцами и крыльцом, которое всякую весну надо было подпирать заново.

В сенях пахло сухими травами, глиной и печным дымом. В горнице вдоль стены, на длинных дощатых полках, стояли они. Её глиняные звери и птицы, коньки и бараны, медведи с гармошками и бабы с младенцами на руках.

Обожжённые, крытые ангобом, расписанные красным-зелёным да чёрным. Целое молчаливое войско, вылепленное за долгую жизнь. Ремесло это она переняла от свекрови, а та — от своей матери.

И так тянулась ниточка бог знает с каких времён, потому что здесь, в этих краях, лепили глиняную игрушку испокон веку, как в других местах ткали или ковали. Глину Ганна Богдановна брала сама, с речного обрыва, где красная жирная жила выходила наружу, месила босыми ногами в старом корыте, добавляла речного песку, чтоб не трескалась при обжиге, и лепила. Зимними вечерами у печи, когда за окном мело и делать было решительно нечего.

А обжигала в домашней печи, потом уж, когда сын, покойник, сложил ей во дворе горн, в горне. И всякую игрушку метила своим знаком. Крестик в кружке, солнышко, как она его называла.

Жила она небогато, но и не бедствовала. Не так, как в стародавние времена бедствовали здешние вдовы. Была пенсия, была и доплата за покойного сына, Олесиного отца, — небольшая, с задержками, но была.

И огород был, и коза Зорька, дававшая молоко с той поры, как окатилась по весне, и куры. А главное, была игрушка. Олеся, 13 лет, бойкая, смышлёная, завела бабушке страничку в интернете, там, в райцентре, где у школы ловил сигнал, и стала выставлять фотографии.

И, к великому удивлению Ганны Богдановны, местных коньков да баранов охотно раскупали и из столицы, и из других больших городов, и даже, случалось, из-за границы. Присылали деньги на карту, а Олеся с бабкой паковали игрушки в коробки с опилками и раз в месяц волокли на почту в район целый ворох посылок. Так и жили вдвоём.

Олесин отец, единственный Ганнин сын, помер 4 года назад. Надорвался на лесозаготовках, застудился, сгорел за одну зиму от воспаления лёгких. А жена его, Олесина мать, ещё раньше от них ушла к другому, в город, и следа не оставила.

Так и осталась девочка на бабкиных руках. И была у Ганны Богдановны ещё дочь, Оксана. Но об Оксане в этом доме давно не говорили.

Ночью старуха не спала, лежала на печи, слушала, как воет в трубе ветер, как за стеной ворочается во сне Олеся, и думала о девочке, той, что сейчас в районной больнице под капельницей среди чужих людей. Живая ли ещё, отогрелась ли, кричит ли, ищет ли груди, которой нет. И думала о глиняном коньке.

Он лежал теперь у неё под подушкой, завёрнутый в чистую тряпицу. И она то и дело доставала его, вертела в темноте пальцами, ощупывала знакомый до последней вмятинки бок. Своя работа, тут сомнений не было.

Но какого года? Она метила знаком все игрушки, а вот года не ставила, дура старая. И роспись, роспись была её ранняя. Так она красила давно, лет 15, а то и 20 назад.

Красный погуще, зелёный вразброс, солнце в три оборота кисти. Потом рука изменилась, стала суше, скупее. А тут молодая рука.

Её собственная молодая рука. 20 лет назад. Она села на печи, обхватив колени…