Ради операции сыну Марина устроилась к парализованному богачу

Губка шла по коже медленно, кругами, опустилась вниз к рёбрам. Марина отжала её над тазом. Вода упала тяжёлой струйкой, и этот звук был единственным в комнате. Она снова провела губкой по неподвижной груди, потом ниже, к животу, и пальцы её потянулись к пряжке ремня.

Чужая рука сомкнулась на её запястье. Мёртвая, парализованная, 3 года не двигавшаяся рука сомкнулась, как капкан, и сдавила так, что губка выпала и шлёпнулась на простыню тёмным мокрым пятном.

— Молчи, — прошелестело сверху. — Меня травят.

Марина не закричала. Она застыла с вытянутой рукой, как манекен, и смотрела не ему в лицо, а на пальцы. Крупные, жёлтые от лекарств, с квадратными ногтями. Пальцы держали крепко и ровно, без дрожи. Так не держит умирающий. Так держит человек, который каждый день подтягивается на скрытой перекладине.

— Таз, — сказал Степан Кравченко одними губами. — Уронишь таз — придёт Виктор. Поставь таз на табурет медленно.

Она поставила. Эмалированный таз качнулся. Вода в нём ходила кругами ещё долго, и Марина смотрела на эти круги, пока они не успокоились. Потом подняла глаза.

Кравченко лежал так же, как минуту назад. Голова на трёх подушках, одеяло до пояса, лицо серое и запавшее. Только глаза были теперь другие, живые, быстрые. Они прошлись по двери, по окну, по щели под дверью и вернулись к ней.

— Сядь ближе, говори тихо и делай вид, что растираешь мне плечо.

Марина села на край кровати, взяла полотенце, махровое, остывшее, тяжёлое от влаги, и стала водить им по плечу. Ткань цеплялась за седые волоски на коже.

— Вы можете двигаться, — сказала она.

— Могу. 3 года никто об этом не знает. Ты первая, и это моя ошибка или моё спасение. Я пока не решил.

Он говорил, почти не размыкая губ, и лицо его оставалось мёртвым. Только гортань ходила под кожей.

— Тебя как зовут по-настоящему? В агентстве написали: Коваленко МИ.

— Марина Ильинична Коваленко.

— Сколько тебе?

— 45.

— Зачем ты здесь, Марина Ильинична? В такой дом за такие деньги нанимаются либо дуры, либо те, кому очень надо. Ты не дура. Дура уже везде жаловалась бы.

Полотенце в её руках остановилось, потом пошло дальше, ровными кругами.

— У меня сын, 16 лет, порок сердца, нужна операция. Клиника назвала сумму. Я такую за 3 года не зарабатываю. А здесь платят за месяц, как за полгода.

— Здесь платят за молчание, — сказал Кравченко. — Просто нанятые об этом не знают.

За дверью скрипнула половица. Одна, вторая. Шаги шли по коридору, длинному, как вокзальный перрон. Рука Кравченко расслабилась медленно, легла на одеяло тряпкой. Пальцы разошлись веером. Мёртвые и чужие. Глаза ушли под полуприкрытые веки.

Марина окунула губку в таз. Вода уже остыла, обняла кисть холодом. Дверь открылась без стука.

— Заканчиваете?

Виктор Левченко стоял в проёме, не входя. Костюм на нём сидел так, будто его гладили прямо на теле.

— Больному пора принимать капли. Я принёс.

Он вошёл. Половицы под ним не скрипели. Он ставил ногу с носка. Привычно, как человек, который много лет ходит по этому дому, неслышно. В руке серебряный поднос, на подносе стакан воды и пузырёк тёмного стекла.

— Я сама дам, — сказала Марина. — Это моя обязанность.

— Ваша обязанность — гигиена и переворачивание.

Левченко поставил поднос на тумбочку. Пузырёк звякнул о стакан.

— Лекарство — моё. Так заведено.

Он отсчитал капли. Марина считала вместе с ним молча. 12, 13, 14, 15. По инструкции на пузырьке она успела прочитать этикетку, пока он наклонял его. Полагалось восемь.

— Поднимите ему голову.

Марина подвела ладонь под затылок Кравченко. Затылок был тяжёлый, горячий. Левченко поднёс стакан к серым губам и наклонил. Кадык больного дёрнулся раз, другой. Глотает, поняла Марина. Глотает и знает, что глотает.

— Вот и славно.

Левченко промокнул губы Кравченко салфеткой. Жест был точный, ухоженный, отработанный.

— Обед в час. Ирину Романовну к отцу не пускать, она его утомляет. Если что, я в кабинете.

Он вышел. Половицы снова не скрипнули. Марина сидела, не двигаясь, пока шаги не растворились в глубине дома. Потом Кравченко повернул голову сам, легко, и его вырвало в таз. Тихо, умело, двумя пальцами в горло. Вода в тазу помутнела…