Большой красивый цветок казался обычной покупкой мужа, пока случайность не раскрыла его тайну

Богдан Сивак работал рядом с нотариальной конторой. Секретарь сказала, что день расписан, но адвокат, услышав фамилию Ковальчук, всё же пригласил Марину в кабинет.

Она рассказала всё: роды, смерть, которой не было, доставленный цветок, спрятанную записку, разбитый горшок, запись Галины Левченко. Когда прозвучала фамилия Черненко, ручка в пальцах адвоката замерла.

— Повторите фамилию.

— Черненко. Девочку, кажется, назвали Алиной.

— В городе есть такая семья. Но сначала не будем прыгать дальше того, что уже имеем.

Он досмотрел запись до конца и некоторое время молчал.

— Марина Павловна, одного видео недостаточно. Браслет, бирка и крестик могут иметь значение, если подтвердится их происхождение. Для личной уверенности можно обратиться в частную лабораторию, но для суда понадобится официальная экспертиза. И с этого момента вы не обсуждаете находку с мужем.

— А если он вернётся раньше?

— Тем более. Не спорьте, не срывайтесь, не говорите, где доказательства. Нам нужны подтверждения, а не эмоциональная сцена, после которой все начнут уничтожать следы.

Он составил список: копии медицинских документов, описание находки, фотографии, чек на новый горшок, курьерская служба, свидетели из родильного отделения, проверка Галины Левченко и Тамары Шевчук, осторожный поиск семьи Черненко.

— Галина Мироновна назвала медсестру, Тамару Фёдоровну, — напомнила Марина.

— С неё и начнём. Только без давления. Испуганный свидетель способен навредить сильнее, чем молчащий.

Адрес Тамары нашли к вечеру через бывшую сотрудницу роддома. Марина поехала одна. Ей нужно было увидеть лицо человека, который был рядом в ту ночь.

Тамара Фёдоровна жила на первом этаже старой пятиэтажки. Дверь открылась на цепочку.

— Вам кого?

— Тамару Фёдоровну Шевчук.

— Это я. Что случилось?

— Галина Мироновна Левченко передала мне запись. О родах в старом родильном отделении. Семнадцать лет назад. Моя фамилия — Ковальчук.

Цепочка тихо звякнула. В узкой щели показалось лицо с глубокими морщинами вокруг губ.

— Какая запись?

— О том, что моя дочь родилась живой.

Дверь закрылась. Марина решила, что её не пустят, но через несколько секунд цепочку сняли. В квартире пахло лекарствами и жареным луком. Тамара Фёдоровна села на табурет так, словно у неё подкосились ноги.

— Галя умерла? — спросила она.

— Похоже, незадолго до того, как мне прислали цветок.

— Цветок?

Марина достала фотографию крестика. Медсестра прикрыла рот ладонью.

— Господи…

— Вы его помните?

— Я не хочу снова в это возвращаться.

— У меня забрали живого ребёнка. Как мне спрашивать иначе?

За стеной громко включили телевизор, чей-то чужой смех прозвучал грубо и неуместно.

— Девочка закричала, — наконец сказала Тамара. — Тихо, но закричала. Галя держала её. Потом Элина Павловна приказала перенести младенца в бокс. Утром в журнале уже стояла смерть. Тела я не видела. В морг при мне никого не передавали. Кравченко спорил с Терещенко о деньгах и документах. А потом мне сказали забыть ночь, если не хочу лишиться работы и стать крайней.

— Андрей был там?

Тамара закрыла глаза.

— Утром. Вместе с матерью. Лидия Семёновна говорила с Кравченко. Ваш муж стоял рядом. Потом они вышли через служебную дверь.

— Вы сможете сказать это официально?

— Нет. Меня раздавят.

— Вы брали деньги?

— Нет. Я всю жизнь задыхаюсь от этой истории, но денег не брала. Мне угрожали, что повесят гибель ребёнка на смену. Я испугалась.

У двери Тамара вдруг остановила Марину.

— У девочки была родинка. Слева, возле ключицы. Маленькая, вытянутая. Галя ещё сказала: будет как у матери.

На улице Марина села на лавку у подъезда. В сумке лежал диктофон, но она не включала его тайком. Ей нужен был не чужой страх, а свидетель, который когда-нибудь сможет подписаться под правдой.