Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Он мягко улыбнулся.

— Вы ведь женщина разумная. Пойдёмте к воде, потолкуем и мальчика возьмём, чтоб под ногами не мешался.

— Пойдёмте к воде, потолкуем и мальчика возьмём, чтоб под ногами не мешался.

Она стояла в дверях, старая, в накинутом платке, и смотрела на них троих и на мальчишку с вывернутой рукой. Всё, что она расставила за эти дни, — ворот, багор, полынья, туман, — всё осталось на своих местах. Ждало её часа. Только теперь в её счёте появилось то, чего она не заложила и с чем не знала пока, что делать. Живой мальчонка в руках у тех, кого она собиралась завести на реку по одному.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Только мальца отпусти, Виктор Семёнович. Он тут ни при чём.

— Отпустим, отпустим, — сказал он. — Как всё уладим, так и отпустим. Пойдёмте. Туман хороший, самое время.

И она шагнула за порог к своей воде впереди троих мужчин, что вели за ней ребёнка. Она вышла первой, как выходит на лёд, пробуя ногой, прежде чем перенести вес. Туман в ту ночь лёг из тех, что глушат мир до вытянутой руки. За спиной у неё скрипели по мосткам чужие подошвы, сбивались, искали доску потвёрже.

Виктор Семёнович велел засветить фонарь, и Гончар засветил, и белый луч уткнулся в белую муть и повис в ней бесполезным пятном. А глаза, привыкшие было к темноте, ослепли теперь вдвойне. Баба Валя этого фонаря не просила гасить, пусть светят. В таком тумане свет не помогает видеть. Он мешает. И мешает не ей, потому что она шла не глазами, она шла памятью. 30 лет её ноги знали каждую доску этих мостков, каждую сваю, каждую ступень спуска и знали в темноте лучше, чем при свете.

— Вы, Валентина Петровна, не спешите, — сказал за спиной Виктор Семёнович. — И глупости не делайте, мальчик у нас.

— Куда мне спешить? — отозвалась она. — Ноги старые, и глупости мне делать нечем. Вон вас сколько, а я одна.

Мальчика вёл Гончар, вывернув ему руку. Тёмка не плакал, только дышал часто. И это частое дыхание она держала слухом всё время, как держат нить, чтобы не потерять самое дорогое. Позади всех, у самой лодки, топтался кто-то ещё, молодой, лёгкий. Она узнала Сашу по шагу. Он не подходил близко, держался сзади, в белом, будто хотел, чтобы туман его спрятал не только от неё, но и от того, что тут сейчас будет.

Широкий, тяжёлый Дубровский шёл вторым за Виктором, и половицы стонали. Этого она берегла на потом. Этот был из тех, кого нельзя брать первым, потому что первый ход всегда шумный, а на шум такие оборачиваются быстро.

— Груз-то вам нужен, — сказала она, останавливаясь у спуска к воде. — Тот, с которым парнишка ваш ко мне приходил, я так поняла, из-за него весь сыр-бор.

Виктор Семёнович помолчал.

— Нужен, — сказал он наконец. — Раз уж вы, Валентина Петровна, женщина понятливая, где он?

— Где ему быть? В воде.

Она повела рукой в белизну, туда, где угадывалась заводь.

— Я тут, милок, 30 лет живу. У меня всё, что тяжёлое да чужое, — одна дорога. На дно. Утопила я его в первую же ночь, как поняла, чем пахнет. У коряги за мостками, где яма. Хочешь достать? Доставать надо с парома. Оттуда багром достанешь, а с берега там на две сажени — и сразу обрыв. Дна нет, течение.

Она говорила это устало, как старуха, которой всё уже безразлично и хочется только, чтобы оставили в покое. И в словах её всё было правдой, кроме одного. Никакого груза в яме не было.

— Гони паром, — сказал Виктор Семёнович. — Гони.

Она невесело усмехнулась в темноту.

— Руки-то у меня восьмой десяток крутят, ворот тугой. Я его до утра гонять буду, пусть кто помоложе крутит, а я стану, покажу, где брать.

Виктор помолчал ещё. Она чувствовала, как он взвешивает. Подвоха он ждал, но подвоха в её словах не было. Всё складывалось само собой, как ему было нужно. Старуха сама ведёт к грузу, сама предлагает крутить его людям, и то, что складывалось само собой, усыпляло его вернее всяких клятв. Так усыпляет охотника зверь, что сам выходит на номер…