Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

— Гончар, к вороту, мальца отдай, — сказал Виктор Семёнович.

Гончар был из тех, кто рад спихнуть чужую тяжесть. Он сунул Тёмку Дубровскому. Она услышала, как переменилось дыхание мальчишки, стиснутого теперь широкой лапой. Гончар полез к вороту, к тому самому барабану, что 30 лет держал её переправу, а прошлой ночью лишился стальной шпильки в тормозной собачке.

Баба Валя отступила от ворота на шаг к перилам, будто уступая место, и встала так, чтобы между нею и Дубровским с мальчиком оказалась воротная стойка.

— Наматывай на себя, — сказала она Гончару. — И держи крепче, парень. Паром тяжёлый, вода тянет.

Гончар навалился на рукоять. Ворот пошёл со скрипом, трос натянулся, паром отвалил от берега и повис на течении. И тут вся тяжесть парома, вся сила прижавшей его воды легла на барабан, который теперь держала одна сработанная пружина. Пружина сдала беззвучно. Собачка провалилась, барабан сорвался и пошёл назад, раскручиваясь под весом. И рукоять, за которую держался Гончар, обернулась в его руках слепой железной силой.

В тумане баба Валя не видела этого. Она услышала короткий деревянный треск рукояти, всхлип, стон металла, всплеск у мостков и белую муть, в которую река беззвучно приняла ещё одного человека. Туда, за корягу, в яму на две сажени, где не было никакого груза. Было только дно, обрыв и холодное течение, которое она знала всю свою жизнь.

Фонарь упал и погас в воде. Стало темно. И в этой темноте, пока Виктор с Дубровским ещё только поворачивались на всплеск, ещё только тянули: «Гончар! Гончар, ты где?» — баба Валя сделала то, ради чего расставила всё это.

Она шагнула не от воды, а к Дубровскому, в его сторону, туда, где дышал стиснутый мальчонка. И коротко, зло, по-стариковски цепко ухватила Тёмку за ворот телогрейки и рванула на себя, из широкой лапы, что на миг ослабла от неожиданности, и в самое ухо ему, обжигая шёпотом, выдохнула одно:

— В камыш! Домой! Не оборачивайся!

Мальчишка был деревенский, лёгкий, и страх у него был правильный, спасающий. Он канул в туман, к берегу, в камыши, и через два удара его сердца его уже нельзя было ни увидеть, ни поймать, потому что ловить ребёнка в тумане по камышу всё равно что ловить руками в воде.

Дубровский рванулся было за ним, но Виктор сказал коротко:

— Стой! Пусть. Не он нам нужен.

И Дубровский встал, и правильно стал для них. Правильно. Мальчишка был ни при чём. Нужна была она. Их осталось двое. И ещё один молодой у лодки, который за всё это не сдвинулся с места.

Баба Валя отступила спиной вдоль перил, к сторожке, к стене, где у самой воды был прислонён её багор с длинным крюком. Отступала медленно, шаркая, кашляя по-стариковски. И в этом кашле, в шарканье, в согнутой спине была вся её защита. Потому что теперь Виктор Семёнович стоял в темноте над чёрной водой, в которой только что беззвучно исчез его человек. И впервые за эти дни его тёплый, гладкий голос дал трещину.

— Валентина Петровна, — сказал он, и в голосе не осталось тепла. — А ворот-то у вас, оказывается, сюрпризом.

— Старый, — сказала она из темноты, от стены. — Всё ломается. И люди, и железо.

Дубровский пошёл на голос. Он был из тех, кому смерть своего не туманит, а прочищает голову. Он не растерялся, не запаниковал, он озлился молча, и то было опаснее крика. Он двинулся вдоль перил на её кашель, на шарканье, широкий, тяжёлый, вытянув перед собой руки, и в правой у него что-то тускло белело в темноте короткой линией.

Нож, не пистолет. Пистолет в таком тумане, вслепую, по своим же, был ни к чему, и он это знал. Нож знал своё дело в темноте лучше.

Баба Валя прижалась к стене сторожки и нащупала за спиной багор. Пальцы легли на знакомое цевьё, обмотанное для руки старой тряпицей. И от этого прикосновения тело её сделалось не старым и не молодым, а таким, каким бывало тогда, за линией, — пустым, готовым, считающим.

Она не собиралась драться с Дубровским. Драться с ним она не могла и знала это трезво. Он был вдвое тяжелее и втрое сильнее. И в честной свалке он сломал бы её за минуту, как ломают сухую жердь. Она собиралась сделать другое. Она собиралась отдать ему то, чего он хотел, — её, старуху у воды, — и отдать так, чтобы, потянувшись за ней, он потерял под ногами землю…