Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Она перевела дух. Бок отзывался на каждое слово тупой горячей тягой, и она говорила короче, чтобы тратить меньше.

— Был тут человек в восемьдесят третьем, чужой, издалека, из той моей прежней жизни, про которую ты бумаги не сыскал, потому как её жгли в своё время люди повыше тебя. Этот человек меня узнал, как ты нынче хотел узнать. Пришёл на переправу поговорить по-хорошему, при свете дня, вежливо, вот как ты позавчера пришёл, с деньгами, с ласковым словом. Зайцев его фамилия. Степан Зайцев. Он думал, что нашёл старуху, которую можно взять за глотку тем, что знает, кто она.

Она помолчала.

— Утоп он, милок. У той же коряги. Списали на несчастный случай. 30 лет прошло, а он всё там, где теперь и двое твоих. Место, вишь, насиженное. Я эту переправу не для тебя стерегу и не для промысла твоего. Я её от таких, как ты, да как он, всю свою жизнь стерегу. Смотрящее — так это у вас зовётся. Вот я и есть смотрящее, только не за краденым вашим, за переправой.

Стало очень тихо. Даже река будто прислушалась. И в этой тишине к Виктору Семёновичу пришло то, что приходит к умному человеку последним и оттого страшнее всего: понимание, что он с самого начала перепутал охотника с дичью, что он не старуху пришёл убирать, а сам своей волей привёл своих людей в её дом, к её воде, и повёл их по её счёту, шаг за шагом, туда, куда она их вела.

Он не закричал. Он был не из тех, кто кричит. Он сделал другое, то, что делает всякий умный человек, у которого из-под ног уходит земля.

Он перестал биться и попробовал договориться, потому что переговоры были последним, что у него ещё оставалось.

— Хорошо, — сказал он, и голос его снова выровнялся, как выравнивают воду в стакане, придержав рукой. — Хорошо, Светлана Андреевна, не старуха вы, вижу, тем лучше. С умным человеком и говорить проще. Давайте на чистоту, коли уж так. Вы думаете, я злодей, а я, между прочим, порядок сюда принёс. До меня тут что было? Дыра, глушь, тащили друг у друга последнее. Участковый ваш пьяный под забором спал. Я пришёл, стало тихо. Всё по местам. Кто платит, тот живёт. Кто в дело лезет, тот сам виноват. Я грязную работу за других делаю, чтобы у других руки чистые были. Вы вон тоже свою грязь всегда сами делали, сами сейчас сказали. Мы с вами, Светлана Андреевна, одной породы: оба холодные, оба своё до конца доводим. Так чего нам делить? Отдайте мне мальчишку с сумкой и живите. Я вам не только домик, я вам покой дам. Вы устали. Полвека прятаться, я представляю, каково.

— Устала, — сказала она из темноты. — Твоя правда, устала я, милок, крепко.

— Ну вот, — сказал он мягко, и в мягкости этой ожила надежда, потому что он услышал в её голосе усталость и принял усталость за согласие, как принимал за согласие всё, что складывалось ему на руку. Так усыпляет охотника зверь, что сам выходит на номер. — Ну вот и умница. Кликните мальца, пусть сумку несёт, и разойдёмся по-людски.

— Одной породы, говоришь, — сказала она, будто не расслышав про мальца. — Похожи, да не похожи, Виктор Семёнович. Я свою грязь всегда сама делала. Это верно. Только я ею никого чужого не марала, а ты — чужими руками. Ты вон мальчонку под меня подложил, чтоб самому чистым остаться. В том вся разница. Всё остальное и правда одно.

И тогда, поняв, что усталость её не согнула, он оставил её и повернулся к последнему, что ещё держал в руках.

— Саша, — сказал он к лодке, и голос его снова стал ровным насильно. — Саша, кончилось представление. Сумку сюда и девай куда хочешь эту говорливую. Надоело. Слышишь меня?

От лодки не ответили.

— Саша, — повторил он тише, и это «тише» весило больше всякого крика. — Бумага у тебя та, что для неё писана. Неси мне и разъедемся. Ты, мальчик умный, ты уже понял, чем тут пахнет. Со мной пойдёшь, жив останешься. Заупрямишься, рядом с ними в реке ляжешь…