Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

— Кравченко, — протянула она, — это которые от почты вторые?

— Ага, они, — быстро согласился он. — Бабка Зинаида моя.

Никакой бабки Зинаиды у Кравченко не было. Была Марина. Баба Валя опустила занавеску.

— В подпол залезай, — сказала она. — Тут окно, увидят.

Она отодвинула стол, откинула половик и подняла крышку люка. Из-под пола потянуло землёй и картошкой. Саша, заглянув вниз, помешкал, но полез, прижимая сумку к груди. Уже с лестницы поднял к ней лицо.

— Бабуль, ты меня не выдашь?

— Кому мне тебя выдавать? — сказала она устало. — Спи, утро вечера мудренее.

Она опустила крышку, вернула половик и стол на место и села к остывшему чаю. За окном на том берегу всё так же чернела машина. Баба Валя сидела в темноте прямо, не горбясь, и слушала. Она умела слушать долго, часами, так что тело переставало быть помехой. Этому её научили давно, ещё когда за такое умение платили жизнью.

Через час на том берегу хлопнула дверца. Коротко, будто придержали. Потом ещё раз. Свет так и не зажгли. Кто-то спустился к самой воде и постоял там. Она видела только тёмный столбик на фоне светлой реки. Столбик поднял руку к лицу, закурил. Огонёк дрогнул и спрятался в ладони. Он курил и смотрел на её берег. Стоял долго. Баба Валя не шевелилась.

Она уже поняла, что паром сегодня никто среди ночи гонять не станет, что ждут не её и не Сашу, а ждут утро, когда всё можно будет обставить чисто, при свете, без свидетелей с того берега. И от того, что она это поняла, стало не легче. Под полом заскрипело. Саша ворочился на мешках. Спать он и не думал, тоже слушал.

Огонёк на том берегу описал дугу и погас в реке. Столбик поднялся к машине. Дверца хлопнула тише прежнего. И снова тишина. Только вода тёрлась о борт парома да поскрипывал трос, натянутый через реку от берега до берега, который 30 лет держал её переправу и её жизнь на этом месте.

Она просидела так до серого света, ни разу не задремала. К рассвету туман всё-таки лёг на воду, укрыл и паром, и мостки, и машину на том берегу, так что её стало не различить. Баба Валя встала тихо, чтобы половицы не выдали её лёгкости, поставила чайник и подумала о том, что человек в её подполе врёт с первой минуты. А от того, насколько складно он врёт, зависит теперь и его жизнь, и её.

Она не боялась. Страх она пережила давно, весь, до дна. Осталась только привычка считать.

Саша проспал до полудня или сделал вид, что спал. Баба Валя слышала под полом всякое: как он затихал ровным сонным дыханием, как это дыхание сбивалось на каждый посторонний звук с реки. Человек, за которым и вправду охотятся, к утру измотался бы и провалился в сон, как в яму. Этот держал ухо востро всю ночь, а к утру начал изображать спящего, будто ему надо, чтобы его считали слабым и напуганным.

К полудню туман поднялся, но с реки не ушёл. Повис над водой белой периной. Паром за ним едва угадывался. Утром на тот берег никто не вышел, ни машина, ни человек. Их не было, и это тревожило её сильнее, чем если бы они стояли на виду. Ушли, чтобы вернуться так, как им удобно.

Она сварила картошки, разбудила его стуком по крышке. Саша выбрался наверх, серый, помятый, с той же сумкой в руках. Сумку он и к столу принёс, поставил под ноги.

— Ел-то что вчера? — спросила она, подвигая ему миску.

— Да не до еды было.

Ел он, однако, спокойно, обстоятельно, без той жадности, с какой ест человек, что сутки уходил от смерти. Между делом оглядывал сторожку. Уже не как беглец ищет, куда деться, а как прикидывают, что где лежит и куда ведёт вторая дверь. Второй двери у неё не было. Он это отметил и чуть успокоился.

— Спрятала ты меня, бабуль. Спасибо, — сказал он. — Мне бы день пересидеть, а к ночи я уйду. Через реку переправишь.

— Паром среди дня гонять — весь посёлок увидит, — сказала она. — Ночью переправлю, коли надо.

— Ночью, — кивнул он с готовностью и тут же спохватился, что согласился слишком быстро. Добавил: — Только б до ночи не нашли.

— А чего в сумке-то у тебя? — спросила она будто без интереса, вытирая стол. — Тяжёлая, всё таскаешь…