Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Саша накрыл сумку ногой.

— Документы там, бумаги. Люди из-за них меня и ищут. Отдать нельзя — убьют.

— Бумаги, — согласилась она.

Она уже знала, что там не бумаги. Ночью, когда он ворочился под полом, сумка глухо стукнула о балку. Так стучит не бумага и не тряпьё. Металл, увязанный, чтоб не звенел. И запах от куртки его, когда он полез в подпол, был не бумажный. Пахло ружейным маслом, слабо, знакомо, тем запахом, который ни с чем не спутаешь, если полжизни имел с ним дело.

Она отвернулась к печке и не стала спрашивать больше. Пусть думает, что старуха приняла его слова.

Ближе к обеду по мосткам простучали лёгкие шаги, и в дверь постучали по-соседски, три раза с оттяжкой. Саша дёрнулся и нырнул за печку, к люку. Баба Валя придержала его за рукав, покачала головой и пошла открывать сама, шаркая нарочно, громче обычного.

На пороге стояла Оксана Лисовская, соседка с того конца мостков, в платке и телогрейке, с сумкой из супермаркета.

— Валя, ты живая? — сказала она без «здравствуй», понизив голос. — Я тебе хлеба взяла, всё равно шла.

— Живая, живая, проходи.

Оксана в сторожку не вошла, осталась на пороге, оглянулась на реку.

— Слышь, приезжали утром в сельпо двое, молодые, чужие. Про тебя спрашивали.

— Про меня? — Баба Валя вытерла руки о фартук. — Чего про меня спрашивать? Старуха да паром.

— Вот и я говорю, а они пытают: «Одна ли ты живёшь на переправе? Ходит ли кто к тебе? Не видала ли ночью человека с сумкой?»

Оксана придвинулась ближе.

— Я говорю: «Не видала, я ночью сплю», а тот, что помоложе, рябой такой, дёрганный, всё в окно на реку косился. Другой при нём молчал, только смотрел. Нехорошо смотрел, Валя, как оценивал.

— Мало ли кто чего ищет.

— Ты, Валя, если чего, ты не встревай. — Оксана понизила голос совсем. — Эти, которые переправу под себя взяли, эти не наши. С ними участковый и то за руку не здоровается, боится. Ты старая, тебя и не тронут, коли ты в стороне. А ввяжешься — я тебе ничем не помогу. Ты уж прости.

— Да куда мне ввязываться, Оксана? Спасибо за хлеб.

Оксана сунула ей буханку, ещё раз оглянулась на туман над водой и ушла, торопясь. Придерживая платок, баба Валя постояла на пороге, глядя ей вслед. Значит, чужие ищут не парня, а старуху с парома, и человека с сумкой поминают так, будто заранее знают, что он у неё. Двое вопросов складывались в одно, и ответ ей не нравился.

Она вернулась в сторожку. Саша стоял у стола, у своей сумки, а на лице у него было написано всё, чего он не успел спрятать. Не страх, а нетерпение. Он ждал, что скажет соседка, ждал новостей о своих.

— Соседка, — сказала баба Валя спокойно, — хлеба принесла.

— И всё?

— И всё. Тебе не про хлеб надо. Тебе спать. К ночи силы понадобятся.

Он полез в подпол. Слишком охотно для того, кто, по его словам, боится, что до ночи не доживёт.

Когда крышка опустилась, баба Валя не села к чаю. Она достала с полки старый, ещё довоенной работы, бинокль в потёртом футляре, прошла к окну и долго, терпеливо смотрела на тот берег, на дорогу, на кусты у воды. Смотрела так, как когда-то смотрела из-за чужой линии, не отыскивая одно, а запоминая всё.

К вечеру она знала: за поворотом дороги, в ложбинке, где её не видать от парома, стоит та же машина. И стоит там уже часов пять.

Ночью, когда Саша опять затих ровным дыханием под полом, она тихо подняла крышку. Он лежал на мешках, отвернувшись к стене, сумку подложив под голову. Баба Валя спустилась беззвучно, как ходить давно разучились даже те, кто моложе её вдвое.

Осторожно, по сантиметру вытянула из-под его головы край сумки. Молния была застёгнута не до конца. Она развела её пальцами и в сером свете из люка увидела то, что и ждала увидеть. Тускло смазанный металл, увязанный в тряпьё, чтоб не звякал.

А поверх, зацепившись за подкладку, лежала сложенная вчетверо бумажка. Она вынула её, не потревожив спящего, поднялась наверх и развернула у печки…