Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Она отучилась. Она лежала тогда в мокрой канаве у дороги 12 часов, не шевелясь, пока мимо шли те, кого послали её искать. И они прошли, потому что искали испуганную девчонку, которая бежит, а не старую корягу в канаве, которая ждёт. Первого своего человека она сняла в ту же ходку, и было это не геройски и некрасиво. А тихо, коротко и мерзко. И её вырвало потом за деревом. А после она пошла дальше и сделала то, зачем посылали.

Она вернулась и никому не рассказала, как её рвало. Ей дали медаль и отправили снова. С тех пор она усвоила накрепко: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто холоднее и кого враг заранее списал со счёта. Её списали со счёта трое чужих мужчин. Это было единственное их преимущество перед нею, и это же было её единственным оружием.

Баба Валя чуть шевельнула рукой в рукаве и нащупала стальную шпильку, вынутую из тормозной собачки. Холодная, тяжёлая, надёжная. Завтра ржавый ворот, который 30 лет исправно держал паром, подведёт того, кто на него понадеется, и подведёт в нужную минуту. Она перебрала в уме всё остальное. Багор с длинным крюком, прислонённый снаружи к стене сторожки у самой воды. Заводь за мостками, где под водой на две сажени лежит старая коряга, а сразу за ней дно уходит в холодную яму и подхватывает течение.

Полынья у ключей, что не мёрзнет и в стужу и держит над собой обманный тонкий лёд. Скрипучая третья доска на мостках, что выдаёт шаг. Всё это было расставлено по местам ещё днём, и всё это ждало своего часа так же терпеливо, как ждала она сама.

Перед рассветом на реке плеснуло весло. Тихо, умело, но она услышала. От того берега шла лодка. Её же лодка, что днём стояла на приколе у мостков. Кто-то из них переправился на ту сторону ещё засветло и теперь возвращался. Лодка ткнулась в берег. По мосткам простучали шаги. Третья доска скрипнула. Гончар встал, приоткрыл дверь.

— Ну чего там?

— Тихо всё.

Голос был молодой. Сашин.

— Ткач сказал: на рассвете. Как туман ляжет плотно, так и начнём, чтоб с того берега не разглядели. Ты бабку до света держи, а как он подаст, выведешь её к воде. Оформим, будто она нас ночью прятала, а мы её взяли при задержании. Всё уже готово. Бумаги и участковый. А эта старая точно не чует.

Гончар оглянулся на лежанку.

— Да что она чует? Спит вон, стара, глуха да напугана. Спихнём и разъедемся.

Саша вошёл в сторожку, притворил дверь. Баба Валя сквозь ресницы из темноты видела его, молодого, в той же куртке, в которой он два дня назад стучался к ней плашмя в дверь и просил спасти. Он посмотрел на неё, спящую, и на секунду лицо у него сделалось не таким, каким было днём с чужими.

Он смотрел на старуху, которая пустила его в дом, накормила его картошкой, спрятала его в своём подполе от погони, которой не было, и в лице его прошло что-то живое, торопливое, стыдное, что он тут же согнал. Молодой ещё не привык к тому, что делает. Это она тоже сочла и отложила в общий счёт.

Саша отвернулся, сел на её же табурет, и они с Гончаром стали ждать рассвета, а баба Валя за стеной их спин лежала и ждала того же рассвета, только по-своему. Теперь она знала главное: время — на рассвете. Знала, чего они хотят: вывести её к воде тихо, при своих бумагах, и обставить, будто старуха — пособница, которую взяли при задержании.

И знала, что туман, на который они рассчитывали, чтобы их не разглядели с того берега, будет её оружием, а не их. В нём слепнут все. Но слепнет по-разному тот, кто вырос на этой реке, и тот, кто увидел её позавчера. Она закрыла глаза совсем и дала себе поспать час. Всего час, как когда-то, потому что уставший считает хуже, а ей завтра предстояло считать точно.

Но на рассвете ничего не случилось. Туман лёг, как обещал Саша, плотно, до самой воды. И в этом баба Валя ждала знака, натянутая, как трос под нагрузкой. Знака не было. Вместо него на том берегу засветились фары. Взревел мотор, и машина ушла. Она услышала, как та поднялась по дороге и стихла за поворотом…