Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

К Оксане она пришла в сумерках, отдала за хлеб трёшку, посидела для виду, а уходя, у порога взяла Оксану за локоть и сказала тихо, глядя ей в глаза: — Оксана, вы с Тёмкой завтра с утра к сестре своей поезжайте в Берёзовку на неделю. Сегодня соберитесь, ночью не ходите никуда, а с первым автобусом уезжайте.

— Валя, ты чего это? — испугалась Оксана. — Случилось что?

— Ничего не случилось. Ремонт у меня. Тросы. Шумно будет. Страшно. Не хочу, чтобы мальчонка под руку лез. И сама отдохни. Съезди, прошу.

Она сжала Оксанин локоть крепче, чем позволяла старушечья рука. И Оксана это почувствовала.

— Уезжайте, не спрашивай.

Оксана посмотрела на неё долгим бабьим взглядом, каким смотрят, когда понимают, что за словами лежит другое и лучше того другого не трогать. Кивнула.

— Уедем, — сказала она. — С первым автобусом.

— Вот и умница.

Баба Валя вышла в темноту и постояла у Оксаниного плетня, глядя на свою переправу за поворотом. Двоих с доски она убрала: мальчишку и соседку. Оставались она и они.

Их было трое, она уже сочла. Виктор Семёнович, что читает бумагу и водит рукой, жестокий, что молчал в сельпо и нехорошо смотрел. Этого она ещё не видела вблизи, но чуяла по Оксаниному пересказу. И рябой Гончар, дёрганный, у неё в сторожке. Саша четвёртый, но Саша не в счёт по-настоящему. Приманка не боец.

Трое крепких мужчин с оружием против одной старухи у ворота. Они полагали, что это и не бой вовсе, а работа, вроде того, как мешок в реку спихнуть.

Они не знали одного и того же, чего не знали все эти 50 лет. Что бой начинается не тогда, когда сходятся на мостках, а много раньше. Там, где один считает шаги другого, а другой считает себя хозяином. Она уже сочла их шаги. Сочла ещё в ту первую ночь, когда молодой с сумкой постучал плашмя в её дверь.

Возвращаясь к сторожке в темноте, она остановилась у воротного барабана, там, где к тормозной собачке была прикручена стальная шпилька-фиксатор. Постояла, послушала. В сторожке горела красная полоска из-под печной дверцы. Гончар ждал её внутри. На том берегу, в ложбине, опять стояла машина с погашенными фарами, и в ней ждали утра.

Баба Валя наклонилась к вороту, будто поправить трос, и тихо, привычным движением вынула стальную шпильку из тормозной собачки. Спрятала в рукав, а под собачку всадила сухую сосновую щепку.

С этой минуты пустой паром на тихой воде держался только на этой щепе, но она гарантированно должна была хрустнуть, навались на ворот взрослый тяжёлый мужик. Первый её ход был сделан, и был он такой малый, что никто из троих его не заметил бы, даже стоя рядом.

Она выпрямилась, накинула на плечи платок и пошла к светящейся полоске под дверью. Старая поромщица, уставшая, согласная на домик, идёт коротать последнюю свою ночь под караулом. Так это должно было выглядеть. Так оно и выглядело.

Ночь с Гончаром тянулась долго, как тянется всякая ночь, когда двое в одной комнате притворяются друг перед другом. Он караулил у двери на табурете, привалившись плечом к косяку. Правую руку держал под курткой и время от времени поправлял то, что было у него под мышкой.

Баба Валя лежала на лежанке лицом к стене, подтянув колени, и дышала ровно, редко, как дышит спящая старуха. Дышать так, чтобы человек в трёх шагах поверил, что ты спишь. Этому она выучилась давно, когда от чужого сна зависело, дадут тебе дожить до утра или нет. Гончар ей поверил уже через час.

Она услышала это, потому как он перестал следить за её дыханием и начал слушать реку. Река ночью говорила всякое, тёрлась об борт парома, поскрипывала тросом, ухала на перекате ниже по течению. Баба Валя знала каждый её звук, как знают голос давно живущего рядом человека, и под этот голос ей хорошо думалось. Она лежала и складывала завтрашний день из того, что было у неё в руках: из реки, из тумана, из ржавого ворота, из трёх мужчин, которые считали её лёгкой работой.

И под тот же речной шум к ней, как всегда в такие ночи, пришло давнее. Ей 19. Осень сорок третьего, только холоднее этой, злее. Их перебросили за линию малой группой, а вернулась она одна. И не потому, что была смелее или сильнее прочих, а потому, что умела ждать. Ждать её научил пожилой инструктор с обмороженным лицом, который повторял одно: спешит тот, кто боится, а боится тот, кто себя жалеет. Отучись жалеть себя, и время начнёт работать на тебя…