Будущий свёкор моей дочери три часа говорил со мной свысока, уверенный, что я ничего собой не представляю. В понедельник его мнение резко изменилось.

Он встал перед микрофоном и разложил доклад. Листы мелко дрожали в его руках, шурша о деревянную поверхность. От густого уверенного баса, которым Роман Петрович заполнял мою столовую, не осталось почти ничего.

— Уважаемые члены коллегии, доброе утро, — начал он осипшим голосом.

Ему пришлось откашляться. Подняв голову, он на мгновение встретился со мной глазами и тут же вернулся к тексту. Слова о масштабной модернизации хирургического направления звучали заученно и безжизненно. Роман Петрович сообщил о трёх новых операционных блоках, современном оборудовании, частных инвестициях и планах развивать экстренную помощь. Несколько раз он сбивался на простых фразах и начинал предложение заново.

На выступление ему отводилось десять минут, но он закончил примерно через семь. Исчезли привычные рассуждения о превосходстве частной медицины, не было ни насмешек над обычными больницами, ни хвастовства дорогими процедурами. Остались графики прибыли, показатели посещаемости и общие заявления о качестве сервиса. Владелец сети говорил монотонно, не отрывая взгляда от листов. Только испарина на лбу показывала, какого труда ему стоит сохранять видимость самообладания.

Закончив, он промокнул лицо платком. В зале стояла полная тишина. Эксперты знали: если председатель начинает задавать вопросы сразу после доклада, значит, в материалах обнаружены нарушения, которые нельзя оставить для обычного письменного уточнения.

Я придвинула микрофон.

— Спасибо за выступление, Роман Петрович. Проект представлен широко, однако финансовая успешность сама по себе не доказывает готовность к сложной хирургии. Нас интересуют не рекламные показатели, а безопасность людей. По представленному пакету у меня три вопроса.

Он сжал края трибуны.

— Да, Ирина Михайловна. Я слушаю.

Его обращение прозвучало почти шёпотом. Я открыла вкладку с техническим заключением и дала ему несколько секунд, чтобы найти тот же раздел в своей папке.

— В приложении о готовности реанимационного блока вы заявляете возможность принимать экстренных кардиохирургических пациентов. Однако в перечне оснащения нет стационарного аппарата искусственного кровообращения экспертного класса. Вместо него указан переносной аналог с исчерпанным эксплуатационным ресурсом. Согласно документам, полгода назад этот аппарат вывели из работы в другом частном центре.

По рядам прошёл тихий ропот. Для людей, сидевших в зале, речь шла не о формальной недостаче в таблице. При внезапном осложнении отсутствие надёжного оборудования могло лишить хирургическую бригаду единственной возможности сохранить пациенту жизнь.

Я продолжила тем же ровным тоном:

— Объясните, каким образом три заявленных операционных блока будут поддерживать жизненно важные функции человека при критическом повреждении крупного сосуда во время вмешательства.

Роман Петрович открыл рот, но ответ появился не сразу. Он посмотрел на юриста, сидевшего в первом ряду. Тот опустил глаза в документы и не подал никакого знака.

— Мы предусмотрели дополнительную закупку по лизинговой программе, — наконец произнёс докладчик. — Оборудование планировалось получить во втором квартале следующего года. Возникла задержка со стороны поставщика.

— Лицензию вы просите сегодня, — напомнила я. — И принимать экстренных больных намерены сразу после её получения. До второго квартала следующего года под угрозой могут оказаться десятки людей.

Объяснение о будущей закупке не устраняло нынешнюю опасность. Рекламная презентация обещала хирургическое отделение нового уровня, тогда как реальное оснащение не позволяло безопасно начать его работу. В зале уже никто не смотрел на золотое тиснение папки Романа Петровича. Специалистов интересовало лишь то, почему из дорогостоящего проекта исчезло оборудование, без которого нельзя было отвечать за жизнь пациента…