Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
Он снял куртку, повесил ее на спинку и заговорил другим уже голосом, не злым, а деловым, будто наконец перешел к сути после долгой преамбулы. «Лар, давай без театра. Куда ты пойдешь?» — «Я никуда не собираюсь. Ты собираешься?» Он усмехнулся. «Тебе пятьдесят два, Лар. У тебя библиотека твоя. Пенсия когда еще, а давление вот уже. Дочь тебя уже сейчас за глаза психической называет. Ты это не слышишь, а я-то слышу. Ты останешься одна в четырех стенах и через год сама будешь звонить и просить, чтобы я вернулся». — «Возможно». — «Ты сейчас такая храбрая». Сергей покачал головой. «Через месяц у тебя храбрость закончится, а квартира без мужика начнет разваливаться. Проводка, стояк, окна. Ты хоть знаешь, где у нас вода перекрывается?» — «В коробе, за унитазом, — сказала Лариса Андреевна. — Синий — дальний, красный — горячая вода». Он посмотрел на нее долго и внимательно, будто сверял ее с каким-то своим списком. Давить он больше не стал и плакать не стал.
Он просто начал объяснять спокойно, добросовестно, будто она уперлась на пустом месте, и от этого спокойствия у Ларисы Андреевны похолодело в ногах. «А седьмое апреля? — спросила Лариса Андреевна. — В санатории. Номер одноместный».
«Путевка горящая была, — сказал он, не моргнув. — Я тебя не звал, потому что ты бы все равно не поехала. Лар, ну ты пойми, я же ничего у тебя не отнимал. Ты бы все равно подписала. Подписала бы и через два дня забыла. Просто так было быстрее». — «Быстрее». — «Конечно, быстрее». Он развел руками. «У Богдана горело. Он ждать не собирался. А ты в феврале лежала: пока ты выйдешь, пока справка, пока ты соберешься». — «И ты думал, я подпишу и не спрошу, подо что?» — «А ты бы и не спросила, Лар. Я взял и сделал. Лар, я не понимаю, честно, чего ты завелась? Ну подпись. Ну моя рука. Мы двадцать семь лет одна семья, у нас все общее». Лариса Андреевна смотрела на мужа и понимала, что он не врет.
Он действительно не понимал. Он говорил это ей, глядя в глаза, и поворачивал за ручку пустую чашку. На четверть оборота, еще на четверть.
«Сергей, — сказала она. — Я у тебя одно спрошу, ты ответь, и я больше спрашивать не буду». — «Спрашивай».
«А Оксана тогда сама подписывалась под тем поручительством?» Он не ответил сразу. Лариса Андреевна еще долго возвращалась к этой паузе.
Слишком длинной для человека, которому нечего скрывать. Сергей сидел, глядя на свою чашку, и медленно поворачивал ее за ручку: на четверть оборота, еще на четверть. За окном во дворе завыла сигнализация и сама собой замолчала.
«Лар, — сказал он и поднял на нее лицо. — Но ты же меня знаешь». Этой фразой он закрывал все.
Ею он заканчивал разговоры про деньги, про Светлану, про то, куда делись отпускные, про то, почему у него в машине чужая помада, а помада тогда оказалась Катиной. И Лариса потом извинялась неделю. Двадцать семь лет эта фраза работала как ключ, который подходит к любому замку в доме.
Лариса Андреевна услышала ее в тысячный раз и на этот раз услышала, что в ней сказано. «Нет, — сказала она. — Оказывается, не знаю…»
