Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
«Оно давно сломано, Катюш, — ответила Лариса Андреевна. — Я сейчас только подметаю». Она возвращалась домой на семнадцатом.
Автобус трясло на том самом повороте у путепровода, и Лариса держалась за поручень и думала, что за две недели сделала больше, чем за двадцать семь лет. Страшно было так, как бывает страшно перед операцией, на которую уже записался спокойно и по расписанию. В кармане у нее лежал телефон.
И на телефоне было четыре пропущенных от Сергея, и она знала, что дома он уже все знает. Сергей ждал ее на кухне. Свет он не включил, сидел за столом в куртке, будто только вошел или собирался выходить, и перед ним стояла пустая чашка.
Лариса разделась в прихожей, повесила пальто, вымыла руки, вошла и села на свой стул у окна, где сидела всю жизнь. Между ними на клеенке было маленькое прожженное пятно. «Мне Богдан в четверг отказал, — сказал Сергей в одну строчку. — Не сработаемся». — «Я знаю». — «Знаешь». Он кивнул. «Лар, ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня утопила. Я полтора года это собирал. Я в шесть утра вставал. Я на эту базу ездил как на работу. Я перед ним стелился». — «Ты подделал мою подпись». — «Господи!» Сергей закрыл лицо и подержал так, а когда убрал руки, глаза у него были мокрые. «Лар, Ларочка, ну какая подпись, ну что ты? Я все для семьи делал. Я все для тебя и для Кати. Ты думаешь, мне для себя надо? Мне пятьдесят пять. У меня давление, у меня спина. Я хотел, чтобы вы с Катей потом не считали копейки».
Он долго говорил про то, как в двухтысячном таскал мешки, чтобы у Ларисы были нормальные сапоги, и это было правдой, и про то, как с Катей сидел, когда у нее был отит, и это тоже было правдой. Лариса слушала и ловила себя на том, что старое тепло поднимается в ней само, помимо всего узнанного за эти недели, и сделать с этим теплом было нечего. «Ты меня уничтожаешь, — сказал он. — Понимаешь ты? Просто уничтожаешь».
«Сергей, зачем дарение? Не продажа, а дарение». Он замолчал. Пауза вышла длинной, и в этой паузе на площадке кто-то с грохотом протащил велосипед, и лифт открылся и закрылся дважды.
Лариса ждала, положив руки на стол, и не отводила взгляда от его лица, и видела, как он выбирает, какую версию давать. «Так проще, — сказал он наконец. — Покупателей еще нет, а деньги Богдану нужны сейчас. Под свою квартиру я бы в банке за неделю взял, Лар. Это техника, ты в этом не разбираешься». — «Я двадцать семь лет описи составляю. Я разбираюсь в том, что где написано». — «Ну хорошо».
Он отодвинул чашку. «Хорошо. Я сделал неправильно, я признаю. Я перед тобой на колени встану, если надо, Лар. Давай сейчас все отзовем и забудем, а через месяц сядем и спокойно все оформим, по-человечески, как ты скажешь. Как ты скажешь, слышишь?» — «Нет».
Он посидел еще немного, а потом что-то в нем переключилось. Это произошло быстро и без перехода, как выключают чайник. Слезы высохли сами, плечи опустились, лицо разгладилось…
