Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги

«Сергей, я в ту зиму тоже думала, что знаю». Лариса говорила негромко, не повышая голоса, и потому ее было отлично слышно. «Из человека сняли все — квартиру, мужа, зарплату и восемь лет в поселке сверху. У нее теперь руки такие, что ведро двумя берет. И я в это время ездила с тобой в отпуск и рассказывала всем, что Оксанка Левченко оболгала моего мужа». Сергей молчал.

Он больше не искал слов, он просто сидел. И лицо у него было усталое, как у гостя, засидевшегося до последнего автобуса. Ему не было ее жалко.

Ему было неудобно. В дверь позвонили. Звонок был длинный, настойчивый, потом еще один.

И Сергей дернулся встать, а Лариса Андреевна поднялась первой и пошла открывать. На площадке стояла Катя, без шапки, в распахнутом пуховике, с красными пятнами на щеках, и в руке у нее был сложенный вчетверо лист — та самая копия доверенности, которую мать оставила у нее под сахарницей.

Она вошла, не разуваясь, прошла на кухню и остановилась посреди нее. «Катюш, — сказал Сергей и улыбнулся, — ты чего на ночь глядя?» — «Я после того, как мама ушла, поехала к нотариусу, — сказала Катя. — Они по субботам до пяти».

«К той, которая в феврале подписывала?» — «Пап. Я поехала, чтобы доказать маме, что она ошиблась. Я так и сказала: „Моя мать выдумывает. Покажите мне бумагу“». — «И?» — «И нотариуса нет». Катя говорила через силу, ей не хватало дыхания. «На больничном второй месяц. Там за нее другая сидит. Я ей дату назвала, и она побелела. Она мне сначала сказала: „Уточните завтра“, а потом ушла в кабинет и не вернулась. Двадцать минут я сидела и ждала, пап. Она в реестре искала при мне, я через плечо видела. Там этой доверенности нет». Сергей встал. Он открыл рот, и Лариса видела: он уже нашел, что сказать.

У него готово было объяснение и про реестр, и про помощницу, и про то, что дочь все не так поняла. Он даже начал: «Катюш, ты не разобралась».

Но Катя не стала его слушать. Катя положила свой листок на клеенку у сахарницы и встала рядом с матерью. Просто переступила и встала, плечом к плечу, лицом к отцу.

Больше она ничего не сказала, и Лариса Андреевна тоже ничего не сказала. И они стояли вдвоем и ждали. Катя стояла так близко, что Лариса слышала, как у дочери стучат зубы с холода в распахнутом пуховике.

«Мам, — сказала Катя, не сводя глаз с отца, — он мне сейчас будет объяснять». — «Будет», — сказала Лариса Андреевна. Сергей постоял, посмотрел на них обеих, потом снял со спинки куртку, надел, застегнул до горла аккуратно, начиная снизу.

Вышел в прихожую, обулся, взял с полки ключи, подержал их в руке и положил обратно на полку. И этот стук ключей о фанеру был самым громким звуком, какой она в тот вечер запомнила. Дверь он закрыл тихо, без хлопка…