Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
Потом села и стала складывать. За последние полгода Сергей стал следить за собой, купил новую куртку, начал бриться по выходным, завел в ванной какой-то гель, дважды в месяц уезжал на дачу к Славке и оба раза возвращался чистым, без единого пятна на брюках, чего с дачи не бывает. Утром она позвонила дочери.
Катя ответила не сразу, в трубке гудели чьи-то голоса, и стучал принтер, и по голосу было слышно, что мать не вовремя. «Мам, я на работе. Что случилось?» — «Ничего, Катюш, я так».
«Ты никогда так не звонишь». Катя отошла куда-то, где стало тише. «Ну, Катя, папа тебе ничего не говорил? Про квартиру, про какие-то бумаги?» — «Про какие бумаги?» Дочь помолчала.
«Мам, ну вы чего оба? Он мне вчера звонил, спрашивал, какие тебе цветы взять на годовщину. Папа только про тебя и говорит. Тебе просто скучно, вот честно».
«Мне не скучно». — «Тебе скучно», — сказала Катя мягко, без нажима, и от этой ласковости Ларисе Андреевне стало хуже, чем от крика.
«Тебе на пенсию скоро. Дома пусто, вот и накручиваешь. Сходи к Валентине Григорьевне, погуляйте».
«Мам, у меня совещание, я перезвоню». Она не перезвонила. Лариса Андреевна доработала смену, сдала ключ вахтерше и вместо остановки пошла домой пешком, хотя идти было сорок минут.
По дороге она поняла, что решила. Решение было стыдное, из тех, о которых потом не рассказывают даже врачу, но она все равно решилась. На следующий день она отпросилась с часу, сказала заведующей, что записана к терапевту.
Заведующая посочувствовала и отпустила, и Лариса Андреевна весь день ходила с горящими ушами. Она вышла на остановку раньше своей, встала у арки соседнего дома и стала ждать, чувствуя себя грязной и глупой. Без десяти два во двор въехала белая машина.
Из машины вышла женщина лет тридцати пяти в светлом пальто с гладко забранными волосами. Она достала с заднего сиденья тонкую папку и пошла к их подъезду, глядя в телефон, а следом из-за угла быстрым шагом, оглядываясь, шел Сергей в новой куртке с ключами в руке. Он открыл ей дверь подъезда и придержал, пропуская вперед.
Под аркой она простояла три минуты. Потом перешла двор, поднялась на четвертый этаж пешком, хотя лифт гудел, и у своей двери остановилась. Дверь была не заперта на верхний замок.
Изнутри слышался женский голос, деловитый, безо всякого испуга, и этот голос произносил слова, которых Лариса не ожидала: «Кухню тоже снимем, только шторы отодвиньте. У вас окна на юг — это плюс».
Она вошла. Елена стояла посреди ее кухни и фотографировала на телефон угол с холодильником, а Сергей держал отодвинутую занавеску, оттопырив локоть. Оба обернулись.
Секунды две было слышно только, как капает вода в раковину. Кран Сергей так и не собирался менять. «Здравствуйте», — сказала Елена.
«Вы, наверное, Лариса Андреевна. Очень хорошо, что вы пришли. Мне еще санузел отснять».
«Что отснять?» — сказала Лариса. «Фотографии предпродажные». Елена перевела взгляд с нее на Сергея и обратно.
Лицо у нее не дрогнуло. «Вы разве не знаете?» Сергей отпустил занавеску. Лариса Андреевна смотрела на мужа и видела, как у него меняется цвет лица не сразу, а сверху вниз, ото лба к шее. Он открыл рот, закрыл, шагнул к ней и заговорил быстро и ласково, с той интонацией, с какой успокаивают человека на остановке, когда тому стало плохо.
«Лар, Лар, ты что подумала, Господи? Ты подумала, что я… Лар, да я бы никогда… Ты что?» И тут ему стало легче. У него опустились плечи, и в глазах появилось облегчение: жена подумала про женщину, он обрадовался тому, что его подозревают в измене. Елена сказала, что позвонит завтра, и вышла, а в прихожей задержалась дольше, чем нужно, чтобы обуться.
Уходя, оставила на тумбочке карточку: «Романенко Елена Викторовна. Агентство „Ключ“». Хлопнула дверь…
