Обычная прогулка в лесу превратилась в тревожную историю после неожиданной находки

Деревня стояла почти вплотную к лесу. С одной стороны к ней подступали тёмные деревья, старые, густые, будто они давным-давно решили стеречь людские дворы. С другой стороны шумела быстрая река: весной она становилась сердитой и мутной, летом светлела, а по вечерам тихо несла в себе отражения редких огней. Место казалось красивым и спокойным. Люди здесь в большинстве своём были незлобивые, привыкшие помогать друг другу то ведром воды, то словом. Но даже в мирном месте находится двор, мимо которого соседи проходят быстрее обычного.

Утро в деревне начиналось одинаково. Сначала хлопали калитки, потом во дворах звякали вёдра, переговаривались сонные женщины, мычала скотина, скрипели двери сараев. Кто-то шёл к огороду, кто-то собирался на работу, кто-то ругался с петухами, будто те могли понять человеческое недовольство. Вечерами дымки поднимались над крышами, в окнах загорались тёплые квадраты света, семьи усаживались за столы, и жизнь будто замыкалась в привычный, надёжный круг.

Только у Марьяны этот круг давно походил не на жизнь, а на бесконечный скандал.

Высокая, сухая, с острым лицом и вечно поджатыми губами, она снова стояла посреди двора и срывала голос на мальчишке, который оказался в её доме не по своей воле. Кричать Марьяна умела так, что её тонкий голос пролетал через заборы, цеплялся за крыши и, казалось, добирался до самого леса.

— Я тебе что сказала? Курятник вычистить! Не погладить веничком, не пройтись для виду, а вычистить! — визжала она, раздувая ноздри.

Назар стоял перед ней, опустив плечи. Ему давно хотелось научиться не вздрагивать от её крика, но тело всё равно предательски напрягалось каждый раз, когда тётка повышала голос.

— Я убрал там всё, — тихо возразил он. — Правда убрал.

Он уже знал, что эти слова ничего не изменят. Если Марьяна заводилась, спорить с ней было всё равно что пытаться ладонью остановить летящую щепу. Она не слышала ни объяснений, ни просьб, ни правды. Ей нужен был повод — и она всегда его находила.

Соседи, конечно, слышали. Все понимали, что мальчишке снова досталось не за курятник и не за какую-то провинность, а просто потому, что Марьяна не умела жить спокойно. С ней уже перессорилась половина деревни, а вторая половина предпочитала лишний раз не попадаться ей на глаза.

Назар иногда думал, что ушёл бы от неё куда угодно. В город, в приют, в тот самый детский дом, где ему когда-то было страшно, но всё же лучше, чем здесь. Только уйти он не мог. Родители исчезли из его жизни так внезапно, что он до сих пор не верил в это до конца. Потом были чужие взрослые, бумаги, разговоры вполголоса, и однажды его привезли к Марьяне. Он помнил, как она плакала перед людьми из социальной службы, просила не оставлять мальчика у неё, уверяла, что не справится. А потом, когда поняла, что за него будут платить пособие, рыдать перестала чаще и громче стала говорить о долге.

Из городского ребёнка, который ходил в школу, смеялся, мечтал и ждал каникул, Назар превратился в бесплатные руки при хозяйстве. Марьяна школу ненавидела заранее. Там, по её словам, от мальчишки не будет никакого толку: он заведёт друзей, привыкнет к вольной жизни, а дома тем временем кто будет носить воду, чистить сараи, кормить птицу и следить за коровами? Она говорила так, будто образование было опасной болезнью.

Теперь она стояла перед ним с багровыми пятнами на щеках. Глаза у неё налились злостью, а пальцы нервно хватали воздух.

— Неблагодарный! — выкрикнула она, шагнув ближе. — Я тебя под крышу пустила, кормлю, терплю после твоей никчёмной матери, а ты даже курятник нормально вычистить не можешь! Весь в отца пошёл, такой же ленивый и бестолковый!

Она схватила Назара за ворот рубахи так резко, что ткань больно врезалась в шею, и потащила к калитке. Он не сопротивлялся: сопротивление только распаляло её. Через несколько секунд он уже оказался за забором. Калитка захлопнулась перед самым лицом.

— И чтобы до утра я тебя не видела! — донеслось со двора.

Назар постоял немного на дороге. Ветер забирался под тонкую одежду, и холод сразу стал ощутимым, липким, неприятным. Куртка осталась в доме, свитер тоже. На ногах была простая обувь, в которой ещё можно было бегать по двору днём, но нельзя было долго стоять вечером на сырой земле. Он не заплакал. Плакать при Марьяне он давно разучился. Просто сунул руки под мышки, втянул голову в плечи и медленно пошёл по улице, понимая, что сегодня снова придётся проситься к бабе Ганне…