Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги

Дома пахло жареной картошкой с луком.

В прихожей было тепло, а из комнаты бубнил телевизор. Сергей стоял у плиты в старых трениках и футболке с эмблемой футбольного клуба. Лопаточкой переворачивал картошку.

И подпевал сам себе не впопад. Ему было пятьдесят пять. Он раздался в плечах и обзавелся животиком.

Но лицо у него осталось то же самое, открытое, с хорошими крупными морщинами у глаз. Он услышал, как хлопнула дверь, и сказал, не оборачиваясь, то, что говорил каждый вечер двадцать семь лет: «Лар, руки мой, через пять минут снимаю». «Иду», — отозвалась Лариса Андреевна.

«Ты чего так долго? Автобус опять?» — «Автобус, — сказала она. — Пробка у путепровода». Лариса мыла руки и смотрела на воду.

В кармане пальто лежал листок в клетку, и она точно знала, что не покажет его мужу, и не понимала, почему знает. Все эти годы она рассказывала Сергею все, о чем он не спрашивал. Про соседку, про заведующую, про батарею в читальном зале.

А тут мыла руки, разглядывала пальцы и молчала. За ужином Сергей рассказывал про Славку, у которого на даче провалился настил, и про то, как они вдвоем поднимали доски. Он ел с аппетитом, подкладывал ей, ворчал, что пересолена, спрашивал, мерила ли она давление и не тяжело ли ей после февраля таскать эти книжки.

Потом сходил в комнату и принес ей таблетку и стакан и поставил рядом с тарелкой и пододвинул ближе. Он был хороший. Про него все так говорили, и Лариса двадцать семь лет говорила первой.

«Ты какая-то не такая, — сказал Сергей, доедая. — На работе что-то?» — «Инвентаризация». Она пожала плечом. «Списываем ветхий фонд. Я за неделю столько пыли наглоталась». — «Бросала бы ты эту библиотеку». — «И что я делать буду? Отдыхать?» Он засмеялся и постучал вилкой по краю тарелки. «Кстати, Лар, придет на днях бумага из регистрационной службы. Ты не пугайся и не открывай, я сам разберусь. Там по счетчикам перерасчет. Ерунда».

Лариса Андреевна кивнула. Кивнула, прежде чем услышала. Она привыкла кивать на все, что муж говорил, стоя у плиты спиной к ней.

Сергей накрыл сковородку крышкой и ушел в комнату к телевизору. И оттуда сразу же донесся футбол. Лариса осталась одна за столом и сидела, глядя, как на крышке собирается и стекает капля.

Она еще не поняла, что именно ее резануло, и стала перебирать. Счетчики, ну, счетчики. Только счетчики в регистрационной службе не считают.

Их считает обслуживающая контора. Квартира была ее. Отцовская, заводская, приватизированная.

На нее одну в девяносто третьем, до свадьбы. И об этом в доме никогда не заходило разговора. Паспорт, а как же без паспорта? Она домыла посуду и вытерла стол.

Полотенце повесила уже машинально и сообразила. Он объяснил, что это ерунда, до того, как она успела спросить, что за бумага. Он ответил на вопрос, которого она не задавала.

Значит, у себя в голове он этот вопрос уже слышал и не один раз. Лариса Андреевна легла, но не уснула. Рядом ровно дышал Сергей.

За окном во дворе кто-то долго не мог загнать машину в карман, и фары раз за разом проползали по потолку. Она лежала и думала об Оксане, о ее распухших руках. О том, что Оксана Левченко когда-то сделала такое, чего не прощают.

Лариса не стала вспоминать подробности. Она давно научилась их не вспоминать, так что в памяти осталась одна голая формулировка, как надпись на табличке. Под утро она встала, прошла в прихожую, вынула листок из кармана пальто.

На кухне горела только лампочка над плитой, и Лариса разложила листок на клеенке и в четвертый раз стала смотреть на цифры. Ряд был длинный, с дробью посередине и с годом на конце. Так выглядят не телефоны, так выглядят номера заявлений.

Точно такая же расписка из небольшого поселка лежала у нее в шкатулке с документами с маминых похорон. Три дня Лариса Андреевна прожила, как человек, у которого в кармане чужой ключ. Она выдавала книги, штамповала формуляры, ругалась с водителем, приехавшим за макулатурой, и думала об одном.

На четвертый день дождалась, пока Сергей уснет перед телевизором, и взяла с тумбочки его телефон. Пароль она знала. День рождения Кати.

Он не менял его никогда. Переписки было много, и почти вся скучная: Славик, аукцион, монтаж, какой-то Богдан Васильевич, про поддоны. А потом Лариса увидела имя без фамилии — Елена — и открыла.

«Послезавтра в четырнадцать у вас, как договаривались. Я все сделаю быстро, никто и не заметит». Лариса перечитала эти три строчки восемь раз, и с каждым разом воздуха в кухне становилось меньше. Телефон она положила обратно ровно так, как он и лежал: экраном вниз, чуть наискось…