Цыганка увидела вдову на кладбище и сказала: «Твой муж жив»

Денег у Руденко она не взяла.

Следующие четыре месяца состояли из работы и ожидания. В них почти не было ничего, о чём можно было бы рассказать как о событии. Но каждый несостоявшийся шаг отнимал силы так же, как тяжёлая работа у верстака.

В ноябре Наталья сама написала заявление: просила разрешить исследование документа из судебного дела. Решила обойтись без адвоката, сэкономить. Через три недели получила отказ. Необходимость не обоснована, доводы предположительные.

В декабре заявление переписала Мельник. Они подали его заново. На январское заседание не пришёл представитель банка. Февральское отменилось из-за болезни судьи. Наталья ожидала движения, готовилась, ехала, возвращалась — и по существу оставалась там же, где была в ноябре.

Заказы она теперь принимала любые. Хромки, тальянки, баян, два аккордеона. У одного отломилась половина грифа. Владелец сам признал, что ремонт обойдётся дороже покупки, но инструмент принадлежал деду. Наталья взялась.

Каждую такую вещь приходилось приводить в порядок по-настоящему, сколько бы других дел ни теснилось в голове. У планки нельзя было попросить отсрочки, меха не становились герметичнее от усталости мастера. Наталья знала цену аккуратности ещё с отцовского верстака. Поэтому ожидание суда не освобождало её от работы, а работа не давала забыть о суде: именно здесь, среди клея, кожи и металла, нужно было заработать на возможность проверить подпись.

Перетягивала меха, после клея по три дня болела голова. Иногда могла предложить только временную починку, которую отец называл фельдшерской: поддержать, чтобы инструмент дотянул до весны. Брала за это по полторы тысячи и стыдилась. Она знала, как должна выглядеть настоящая работа, а делала то, на что хватало времени и денег заказчика.

В декабре привезли хорошую послевоенную хромку из другого города. Все родные планки сохранились, но строй расползся. Хозяин, мужчина лет шестидесяти, попросил привести инструмент в порядок.

Наталья работала вечером после целого дня в судебном коридоре. Разобрала правую сторону, сняла планки, очистила прежнюю мастику. Руки выполняли привычные движения, а мысли оставались возле закрытых дверей и отложенного дела.

Канифоли она положила слишком много.

Ошибка была ученическая. Последний раз Наталья делала такую лет в девятнадцать. Мастика застыла, но оказалась хрупкой. Через неделю хозяин забрал хромку, а ещё спустя три дня позвонил. Сдерживая злость, рассказал: на холоде в машине сорвались две планки.

Она сама поехала к нему автобусом в мороз. Пришлось переделать работу: снова разобрать инструмент, убрать неудачную мастику и заново посадить планки. Наталья знала, в чём ошиблась, — причина была в смеси, которую она сварила слишком хрупкой. Теперь нужно было исправить собственную работу, ту самую, за которую она обычно ручалась своим именем. Всё переделала за свой счёт. А затем вернула девять тысяч, всю полученную плату. За поездку, повторную работу и материалы денег не получила. Дело было не только в этих потерянных девяти тысячах: заказчик доверил ей хорошую старую хромку с родными планками, и она отдала её с ученической ошибкой.

Мужчина взял деньги.

— Семёныч такой работы не отдавал.

Дома Наталья легла лицом в подушку. Часа два пролежала неподвижно, даже не плакала. В его словах было то, с чем она не могла спорить. Отец действительно не сделал бы такой ошибки.

В январе Даша объявила, что переводится на заочное и выходит работать.

— Нет, — сказала мать.

— Я уже устроилась.

Наталья положила отвёртку.

— Куда?

— В продуктовый магазин. Выкладка товара. Два дня через два, смена одиннадцать часов.

— Даша…

— Я всё посчитала, мам.

Дочь говорила быстро. Было ясно, что этот разговор она уже много раз провела мысленно и теперь старается не сбиться.

— Зарплата двадцать восемь тысяч. Заочное обучение — двадцать две в год. За учёбу сама заплачу, остальное тебе отдам.

— Не для этого я тебя рожала.

— А для чего?

Наталья замолчала. На этот вопрос не получалось ответить ни строгостью, ни просьбой потерпеть.

— Здесь шесть лет как в больнице, — тише продолжила Даша. — Ты всё время работаешь. Даже ночью. В двух свитерах сидишь, чтобы печь лишний раз не топить. Я больше не могу смотреть.

— Я справлюсь.

— Девяносто тысяч надо, мама. А за три месяца ты отложила одиннадцать. Не справишься так.

Последние три года Наталья работала в очках. Теперь сняла их, потёрла переносицу. Дочерины расчёты были простыми и безжалостными: в них не оставалось места обещанию, что скоро всё устроится.

— Один год, — сказала она наконец. — Потом вернёшься на очное.

— Договорились.

Обе понимали, насколько мало значит это обещание, если деньги так и не появятся.

Наталья хотела уберечь дочь от жизни, которая досталась ей самой, а Даша уже считала смены, плату за обучение и остаток зарплаты для матери. В разговоре о колледже на кладбище всё звучало иначе: девочка выбрала профессию, поступила, впереди была учёба. Здесь, у верстака, пришлось согласиться на то, чего Наталья совсем не хотела. Возражение про один год оставляло хотя бы возможность произнести вслух, что так будет не всегда. Но гарантировать дочери возвращение к прежней жизни она пока не могла.

К марту удалось собрать сорок три тысячи. В феврале Наталья перестала вносить банковские платежи. Первый пропуск пережила с ужасом, второй — уже почти спокойно. Пришло уведомление, затем позвонила женщина из банка и спросила, когда ждать денег.

— Не будет платежа. У меня сейчас трудное положение.

Ей напомнили, что после девяноста дней просрочки банк вправе перейти к взысканию.

— Я знаю.

Наталья положила телефон, пошла в мастерскую и неожиданно опустилась на пол возле верстака. За всю зиму впервые заплакала по-настоящему. С подвыванием, неровными вдохами, закрывая рот ладонью, чтобы Даша во дворе не услышала.

Деньги были лишь последним толчком. Она плакала о шести годах разговоров с камнем.

Мыла плиту, привозила хризантемы, рассказывала о дочери, о заказах, об одиночестве. На четвёртую годовщину взяла термос и просидела у могилы до темноты. Говорила, потому что верила: здесь лежит человек, который когда-то любил её и теперь больше не может помочь.

А если Лидия права, он всё это время жил. Ел, спал, ходил среди других людей, торговался за рыжую кобылу. Брал отцовскую гармонь, растягивал меха. Наталья не могла соединить эти две жизни — свою возле могилы и его где-то в стороне от неё…