Цыганка увидела женщину в поезде и попросила сменить место

— Пересядь, дочка, поближе ко мне. Не бойся, не съем. Просто сядь рядом и послушай старую.

Девушка невольно улыбнулась, как улыбаются люди, столкнувшись с безобидным вагонным чудачеством, вроде привычки странницы гадать всем встречным подряд. — Вы гадать хотите? Спасибо, не нужно, у меня и денег с собой почти нет. — Денег я с тебя брать не собираюсь, — сказала Мирослава просто, без тени обиды.

— Мне твои деньги без надобности. Мне нужно, чтобы ты меня выслушала до конца, а там хоть обратно пересаживайся. Как тебя звать, дочка? — Марина, Марина Петровна Мельник.

— Вот что, Марина Петровна, — сказала Мирослава и впервые за весь разговор посмотрела ей прямо в глаза, и взгляд у нее оказался таким пристальным, таким внимательным и таким пугающе спокойным, что девушке стало не по себе, будто ее раздели до самой сути одним движением. — Сколько тебе недель? — Марина вздрогнула так, что качнулась вся полка. — Каких недель? — Ты прекрасно знаешь, каких.

— Сколько у тебя сейчас недель беременности? — спросила она. Лицо у Марины медленно, волнами, залилось краской, а потом так же медленно побледнело обратно до нездорового воскового оттенка. — Откуда вы знаете? Я никому в поселке не говорила еще.

— У меня даже плащ подобран так, чтобы… — Плащ тут решительно ни при чем, дочка, — сказала Мирослава устало, будто ей самой было тяжело объяснять это в сотый раз за долгую жизнь. — Я по походке вижу, потому как ты сумку под себя подложила, садясь, чтобы толчок смягчить. По лицу вижу.

— Я тридцать с лишним лет роды у наших женщин принимала. Эту походку я из тысячи других узнаю с закрытыми глазами. — Так что тебе сказали в консультации? Сколько недель?

— Двенадцать, — тихо, почти шёпотом произнесла Марина. — Ровно двенадцать. Я как раз в область еду, на первое настоящее УЗИ.

— Направление вот с собой везу. Мирослава помолчала, глядя на нее из-под лобья, потом взяла руку девушки, не спрашивая позволения, перевернула ее ладонью вверх и посмотрела не столько на линии судьбы, сколько на внутренний сгиб локтя, на тонкую, почти прозрачную кожу, под которой синевато проступали вены. На секунду её палец задержался чуть выше сгиба, там, где кожа была едва заметно светлее окружающей, будто когда-то там существовала маленькая точка, давно и аккуратно заросшая.

— А это у тебя откуда? — спросила она тихо, почти шепотом. — Что? — Марина посмотрела на собственную руку так, будто видела ее впервые. — Не знаю даже, может, кровь на анализ сдавала где-то.

— Может, — согласилась Мирослава, но лицо у нее за эту секунду успело стать другим, тяжелым, старым, будто она разом постарела еще на десять лет. — Слушай меня, Марина Петровна, и слушай внимательно, потому что сейчас я скажу тебе вещь, от которой ты меня, скорее всего, сочтешь сумасшедшей старухой из поезда, и будешь иметь на это полное право, но я все равно скажу, а дальше делай, что хочешь. У тебя срок не двенадцать недель, у тебя срок гораздо больше, чем говорят врачи и чем сама ты думаешь.

И домой — туда, куда ты сейчас, по всей видимости, направляешься, — тебе возвращаться никак нельзя: я же вижу, ты едешь не к себе, а в чужой дом. По вагону в этот момент прошла проводница, звеня стаканами в жестяных подстаканниках, и на секунду прервала разговор своим будничным «Чай, кофе брать будете?». Мирослава отмахнулась коротким движением руки, не отрывая взгляда от лица Марины.

— Сядь рядом со мной, дочка, — повторила она мягче. — Просто сядь и послушай, что я тебе расскажу о себе и о том, что я знаю. Я не первый раз в жизни это вижу, и во второй раз я уже молчала, в третий раз промолчать не смогу, сама после этого себе не прощу…