Цыганка увидела женщину в поезде и попросила сменить место

Чтобы по-настоящему понять, почему пожилая ворожея в ночном поезде взяла за руку незнакомую девушку и произнесла всего два слова: «Домой нельзя», нужно вернуться на два с лишним года назад и подробно рассказать, что это был за посёлок, какая семья там жила и что за человек был Виктор Петрович Коваленко.

Посёлок стоял на высоком правом берегу местной реки, там, где вековой сосновый лес спускался прямо к воде, широкой золотистой полосой смолистого песка. А дальше, за поворотом реки, начинались заливные луга и старая, еще довоенная железнодорожная ветка, по которой когда-то возили строевой лес, а теперь дважды в сутки, утром и вечером, проходили обычные пассажирские составы, ненадолго оживляя сонную тишину полустанка. Место было курортное, тихое, славившееся с прежних времён целебным сосновым воздухом и знатной рыбалкой.

Сюда, бывало, приезжали отдыхать целыми заводскими профсоюзными сменами. И старики в поселке до сих пор с ностальгией вспоминали духовые оркестры на танцплощадке и лодочную станцию, разросшуюся вдоль всего берега. А в девяностые, как и почти везде в те годы, все, что можно было развалить и растащить, развалилось и растащилось.

Закрылся дом отдыха, обмелял и зарос ряской пруд у бывшей турбазы, лодочную станцию раздербанили на дрова, а люди, кто помоложе и посмелее, разбежались по городам в поисках хоть какого-то заработка, оставив в посёлке в основном стариков да тех, кому бежать было решительно некуда. А к началу двухтысячных годов в поселке объявился Виктор Петрович. Он был местный, родившийся здесь же в маленьком доме у самой воды, но в своё время ещё юношей уехавший в область.

Сперва работал на лесозаготовках, потом, разглядев в этом деле перспективу, занялся перепродажей стройматериалов, поднялся, сколотил первоначальный капитал упорным и не всегда, как поговаривали злые языки, безупречно честным трудом. А к сорока годам вернулся домой уже человеком со средствами, с черной машиной и с ясным до последней мелочи продуманным планом. Он выкупил всю территорию бывшей турбазы за смешные, почти дармовые деньги, потому что желающих на нее в те годы больше не находилось.

Вложился основательно, перестроил всё заново до основания. Появились аккуратные срубовые домики для гостей, баня прямо на воде с традиционной печью, длинный дощатый причал для лодок, вольеры для егерской службы и собачник для охотничьих лаек. Через несколько лет на месте прежней разрухи стояла ухоженная, известная уже на весь район, база отдыха «Сокол».

На базе предлагали рыбалку, зимнюю и осеннюю охоту; здесь был большой банкетный зал, который охотно снимали для свадеб приезжие из самой области. А чуть выше, по пологому склону, он разбил небольшой, но добротный виноградник и открыл собственную винодельню «Лоза», ставшую со временем своего рода местной достопримечательностью, о которой не раз с уважением писали даже областные газеты и снимали короткие сюжеты местные телеканалы. К 59 годам Виктор Петрович был в районе не просто человеком со средствами, он был подлинной опорой всей местной жизни, и это не было преувеличением.

Он платил зарплату своим людям день в день, без единой задержки, что в тех краях само по себе считалось редкостью, достойной особого, почти благоговейного уважения. Он на собственные деньги отремонтировал поселковый детский сад, когда район в очередной раз развел руками и сослался на отсутствие средств в бюджете. Он поставил новую железную ограду вокруг старого кладбища и подсыпал щебнем размытую весенними дождями дорогу к нему.

Он восстановил на въезде в поселок маленькую полуразрушенную часовню, пригласил батюшку из района для освящения и с тех пор каждую Пасху накрывал во дворе базы длинные столы для всех желающих, независимо от достатка и положения. Его большой парадный портрет висел в фойе поселкового дома культуры, прямо рядом с портретом главы администрации. А сам глава на каждом собрании, будь то День посёлка или собрание жильцов, непременно начинал свою речь со слов искренней благодарности в адрес Виктора Петровича.

Был он крупный, широкоплечий, с обветренным загорелым лицом человека, много бывающего на свежем воздухе, на охоте, на рыбалке, среди виноградных лоз, с низким, удивительно приятным для слуха голосом, который каким-то непостижимым образом заставлял людей невольно кивать в такт словам еще до того, как они успевали толком разобрать их смысл. За праздничным столом он умел неспешно и точно рассказать историю, от которой смеялись все вокруг до слез, а сам при этом лишь спокойно наблюдал за реакцией, не смеясь вовсе, будто примеряя чужую реакцию на себя. За все время, что он прожил в поселке, никто и никогда не слышал, чтобы он кричал в гневе или срывался на грубость.

Это, пожалуй, было в нем самым заметным свойством, тем, что производило на людей наибольшее впечатление. Это была нечеловеческая, отточенная выдержка. Мирославе рассказывали о его первой жене много позже, когда она уже жила в поселке.

Но упомянуть об этом стоит и здесь, забегая немного вперед. Она уехала от него еще 30 лет назад, молодой совсем женщиной, забрав грудного ребенка, ни разу не объяснив причину развода никому, кроме, быть может, самых близких подруг. И с тех пор ни разу в жизни не появилась в посёлке, даже проездом, даже спустя годы, когда все обиды, казалось бы, должны были остыть…