Девушка уснула в поезде после очередного отказа в работе, а выпавшая из рук тетрадь неожиданно заинтересовала попутчика
Покупатель, хозяин загородного ресторана, все повторял: «Да вы не переживайте, она у меня работать будет, не в музей ставлю». Отец кивал. Вечером он положил перед Натальей конверт с деньгами и сказал только одно: «Учись и сделай что-то настоящее».
«Обещай». Она обещала. Ей было восемнадцать, слово «настоящее» казалось простым и достижимым, как остановка автобуса, до которой просто надо дойти.
Отца не стало на ее третьем курсе. Сердце остановилось прямо в булочной, у расстоечного шкафа, в пять утра. Соседка потом рассказывала, что перед этим он успел выключить все духовки, а скорая приехала быстро.
Даже уходя, он выключил духовки. Наталья сглотнула, взяла наконец стакан и сделала глоток холодного, горького чая, просто чтобы занять горло. За окном мелькнула какая-то станция: три фонаря, будка, человек с флажком — и снова темнота.
Она наклонилась к своей холщовой сумке, стоявшей в ногах, и сама, не зная зачем, проверила ее содержимое, как проверяют рану. Сверху — папка с документами. Пять копий ее единственной рекомендации, распечатанной на хорошей бумаге: «Практика в кондитерском цехе региональной гостиницы, проявила себя ответственным и творчески мыслящим специалистом».
Одиннадцать человек скользнули по этой бумаге глазами, и ни один не дочитал до подписи. Под папкой — свернутый фартук, футляр с ее личными шпателями и кондитерскими насадками, которые она собирала с первой зарплаты. А на самом дне, под всем, лежала общая тетрадь в клеенчатой обложке, темно-зеленая, потертая на сгибах.
Наталья достала ее и положила на колени, но открывать не стала. Ей и не нужно было открывать: она помнила наизусть. Между страницами с рецептурами, с раскладками на сто порций, с расчетами влажности теста лежал вырванный листок, исписанный ее почерком — не аккуратным дневным, а ночным, съезжающим вниз.
Она написала это в три часа ночи, в съемной комнате, после седьмого отказа, когда поняла, что, если не выпишет из себя это на бумагу, то просто позвонит деду и скажет, что едет. Наверху листка стояло: «11 причин, почему я не вернусь клеить ценники в дедовой булочной». 11 причин.
С числом отказов — она их тогда еще не считала — совпадение вышло позже, и от этого совпадения теперь было почти смешно. Она помнила первую строку: «Потому что отец продал печь не за этим». Помнила четвертую: «Потому что я пеку лучше, чем они думают, и я это знаю не от гордости, а от весов и таймера».
Помнила девятую, самую стыдную, которую не показала бы никому на свете, даже деду, особенно деду. И одиннадцатую, дописанную под утро, когда за стеной сосед уже собирался на смену: «Потому что, если я вернусь сейчас, то через 10 лет буду рассказывать чужим детям, что когда-то почти получилось». И вот она возвращалась…
